Эволюционер из трущоб. Том 10 (СИ)

Мы свернули в сад. Снег здесь был рыхлый, ноги проваливались по самую щиколотку. Лужи стекались в тропинки, хлюпали под ботинками, блестели тускло, как пролитая ртуть. Всё было влажным, уставшим, без запахов — будто само время задержало дыхание.
— Здесь, — сказал Черчесов, остановившись между двумя обнажёнными липами, и воткнул трость в снег.
Маг Земли, шедший следом, подошел ближе. Присел, приложив правую ладонь к земле и начал шептать. Левой провёл пальцем по воздуху, будто резал его по шву и принялся вычерчивать замысловатые рунические символы.
  
Раздался гул. Медленный, глухой, как если бы просыпалось нечто под самой кожей мира. Земля дрогнула. И распалась. Сначала появилась трещина. Потом — провал. Земля, сдавшись, разошлась, обнажая пустоту. Чёрную. Глубокую. Голодную.
Подойдя к краю я выбросил руку вперёд, и улыбнулся. Безликий, пытавшийся убить Гаврилова и маму, сегодня будет погребён заживо.
— Если тебя однажды откопают, расскажи потомкам, каково бессмертие на вкус, — прошептал я и вышвырнул Хазарова из пространственного кармана.
Тень. Вспышка. Взрыв искажённой реальности. Хазаров возник так, будто был выдран из другого мира. Раздался истошный крик. В глазах, посаженных глубоко в обгоревшее лицо, отчётливо читалась растерянность, а ещё ужас. Его взгляд сфокусировался на мне, а глотка выдала душераздирающий вопль:
— Когда я вернусь, вы все запла…!!!
Крик оборвался на полуслове, словно кто-то захлопнул старую скрипучую книгу. Разлом сомкнулся. Земля стала гладкой. Без морщин. Без следа. Маг Земли выпрямился и стёр со лба пот. Черчесов повернулся ко мне. Заглянул в глаза и улыбнулся.
— Всё, сынок, — сказал он. Голос был глухим, ровным. — Предатель наказан. А теперь… пошли ужинать.
И мы пошли обратно. По саду, усыпанному талым снегом. Медленно. Под лунным светом.
  
Глава 12
 
Пять утра. Мы с графом Черчесовым сидели за банкетным столом, заваленным пустыми тарелками, смятыми салфетками. Свет серебряной люстры бликами плясал по бокалам и столовым приборам.
А Черчесов всё говорил. Говорил без умолку.
— Вот помню, в тридцать втором у Гараниных, был бал на льду. Прямо на Волге, представляешь? Я, как дурак, в мундире и со шпагой, чуть не провалился под лёд. А вытащила меня тогда эта… как же её… — он щёлкнул пальцами, — Ольга Бенуа. Господи, она же потом вышла за штабс-капитана. Да-да, за того… коротышку с глазами, как у мёртвой рыбы. А я ей потом венский вальс под водочку спел. Серьёзно! Под водку! Представляешь?
Он захохотал, вытер слёзы. А я смотрел на него и молчал. Черчесов импульсивный. Непредсказуемый. И в каком-то смысле — опасный. Причём опасность его заключалась во вспыльчивом нраве. Константин Игоревич Архаров был таким же. Возможно, именно поэтому у них с Черчесовым дружба не задалась.
Если бы рядом с Черчесовым была женщина… не просто спутница, а направляющая тихая сила, умеющая говорить тогда, когда мужчина срывается на крик… Тогда бы из Черчесова вышел достойный человек. Он был бы жесток, но справедлив. Суров, но — целостен. А сейчас он… лоскутный. Соткан из несостоявшихся стремлений и разочарований. Лишь подаренные мной фальшивые воспоминания согревают его душу.
Он сделал ещё один глоток. И тут же закашлялся. Негромко, но тяжело, с натугой. Вытер рот салфеткой — ткань в его руке окрасилась в центре. Алое пятно расплылось, будто распустившийся цветок. Мы оба посмотрели на салфетку. Он — с привычной усталостью. Я же понял, что это пятно точно не от вина, это кровь.
— Сынок, — сказал он после паузы, глядя на меня выцветшими глазами, — поедем в Хабаровск.
Я поднял бровь, как бы спрашивая: «Зачем?». Помедлив, Черчесов продолжил, и голос его был уже не пьяный, а серьёзный. Как у человека, который всё решил.
— Хочу представить тебя ко двору. Хочу, чтобы ты стал моим наследником, — пояснил он.
От его слов я испытал смятение. Сейчас Черчесов сказал именно то, на что я рассчитывал, передавая ему фальшивые воспоминания. Однако, теперь я смотрел на него и мне было жаль. Жаль, что он умирает. Граф знает, что ничего не сможет забрать с собой из этого мира. И поэтому делает ставку на меня. На наследника, который продолжит его род.
— Это честь для меня, — произнёс я спокойно, но внутри всё сжалось.
Он кивнул. Улыбнулся. Медленно. Почти с облегчением.
— Спасибо, сын. Жаль, что Лизы нет с нами. Она была бы счастлива, — с грустью проговорил он.
В зале стало тихо. Каждый думал о своём. А за окном расцвело яркое солнечное утро. Черчесов смотрел на солнце, окрылённый мыслями о наследнике. А я же понимал, что род Черчесовых оборвётся со смертью графа.
Странно всё это. Я шел, чтобы забрать всё у ублюдка, пытавшегося убить меня и маму. А теперь сижу за столом с человеком, которому даже симпатизирую. Да, у него море изъянов. Но он их уже не сможет исправить. Он умирает; и даже если бы я передал Черчесову доминанту регенерации, это ничего бы не изменило. Внутри его тела бушует хаотичная энергия, не дающая ранам заживать.
Что ж. По крайней мере, я могу скрасить его последние дни, даровав радостные воспоминания о предстоящем путешествии с сыном, которого у него никогда не было.
Через два часа мы выехали в Тюмень. Бронированный автомобиль мерно поскрипывал на кочках. А дорога вилась сквозь спящее графство. Деревни только начали оживать. Бабки выползали из хат, чтобы накормить скотину, а мужиков пока не было видно.
Мы проехали мимо поля, утопленного в густом тумане. Красиво здесь, хоть и чувствуется, что большинство заработанных денег Черчесов спустил не на развитие графства, а на его вооружение. Впрочем, по-другому и не вышло бы. Таковы правила жизни на приграничных территориях.
Граф Черчесов сидел напротив меня. Закутавшись в пальто, он предавался воспоминаниям, которые грели его лучше любой грелки.
— В Тюмени нас встретит Сергей Алексеевич Малышев… граф Тюмени. Мой друг со времён ещё Императорского Кадетского корпуса. Мы с ним однажды чуть не устроили государственный переворот — из-за девушки с глазами, цвета льда, — внезапно он заливисто рассмеялся, но смех обернулся кашлем. — Ха-ха-ха! Кха-кха. Вот же досада. — Выругался он, посмотрев на покрасневший платок. — Так о чём я? Ах, да! Вместо переворота мы с Малышевым устроили дуэль на учебных клинках. Бились двое суток без сна. Он, зараза, до сих пор уверен в том, что выиграл. Хотя я-то знаю, что победа осталась за мной.
Черчесов усмехнулся. Глаза его блеснули — ненадолго, как огонь, которому уже нечего есть. В глазах его было сожаление о молодости, которую уже не вернуть. Я слушал. Впитывал, его историю как священник отпевающий человека лежащего на смертном одре. Это была исповедь.
В бесконечном круговороте рассказов я и не заметил, как мы добрались до Тюмени. Имение Малышева возвышалось среди деревьев, как каменная цитадель. Черчесов сказал что-то вроде: «Тюмень знает порядок, потому что Малышев не признаёт хаос даже в собственной оранжерее. Чёртов ботаник. Хе-хе». И это было заметно. Куда ни брось взгляд, везде царит порядок.
Увидев автомобиль графа Черчесова, слуги Малышева встретили нас с почётом. Будто мы были долгожданными гостями. И всё же — удивление хозяина имения было искренним, когда он появился в дверях.
— Даниил Евгеньевич⁈ — хрипло воскликнул Малышев. — Вы б хотя бы предупредили. Я бы накрыл на стол, откупорил бутылку холодненького виск… — Заметив меня, Малышев прищурился. — А это кто у вас? Новый телохранитель? — его голос прозвучал насмешливо, а на лице появилась улыбка, которая тут же исчезла под строгим взглядом Черчесова.
  
— Мой сын, — спокойно ответил Черчесов.
— … Какой, к чёрту, сын⁈ — Малышев застыл, не понимая, что происходит. А после рассмеялся. — Вы же всегда говорили, что детей терпеть не можете. А теперь оказывается, что вы долгие годы скрывали от меня этого прелестного мальчугана? — Малышев протянул мне руку, но хоть что-то добавить уже не успел.