Эволюционер из трущоб. Том 10 (СИ)

— Нет! — в ужасе заорал граф, будто увидел свой самый страшный кошмар, и попытался отпрянуть назад, но руки лекаря его крепко держали. — Что ты делаешь⁈ Я запрещаю! Я…
Паук мягко спрыгнул с моей ладони и приземлился на лоб графа. Быстро перебирая лапками, он сместился на макушку Черчесова. Щёлк. Лапки сомкнулись на его черепе. Как корона. В следующее мгновение паук вонзил острое жало в темя графа. Черчесов издал хрип — и провалился в бессознательное. Глаза закатились, дыхание стало прерывистым, пальцы мёртво повисли с краёв кровати. Я провёл рукой по его лицу, прикрыв веки.
  
— Спи, отец, — улыбаясь, сказал я и погрузился в Чертоги Разума.
Внутри было темно. Пусто. Гулко. Посреди темноты Черчесов восседал за огромным столом, в мундире без орденов. Перед ним — пустые бокалы. Рядом — пустые стулья. Я взмахнул рукой и всё вокруг начало вспыхивать яркими цветами. Воспоминания бурным потоком хлынули в разум графа:
Появился образ. Черчесов в оранжерее. Лицом к лицу с моей мамой, Елизаветой Максимовной. Она смотрит на него, не как на врага, не как на политическую фигуру, а как влюблённая женщина,. Смущённо, кротко, нежно. Он держит её за руку. Шепчет нежные слова. Целует.
Отбрасываю эту сцену, давая возможность Черчесову дорисовать её самостоятельно, а сам перехожу к следующей.
В другом фрагменте — ужас. Влюблённых разлучает Архаров. Он узнаёт, что Елизавета Максимовна беременна от другого и запирает её в жутком пансионате. Это бьёт по сердцу Черчесова, словно кнут, рассекая плоть и доставляя ни с чем не сравнимые страдания. В пустоте прячется она, его любимая женщина. Роняет слёзы, дрожит, гладит живот и говорит, что всё будет хорошо.
Черчесов в панике, окутан липкими нитями страха. Он шепчет имя — Лиза — и плачет…
Дальше — снег. Колыбель. Крик младенца. И ребёнок, всё ещё не имеющий лица.
— Почти готово, — прошептал я, заканчивая формировать воспоминания. — Осталось только добавить меня.
Черчесов стоит перед иллюзорной колыбелью. И чувствует, что его сердце вот-вот разорвётся от нежности, любви, счастья и горя одновременно. Его родной сын, сын, принадлежащий Архарову. Сын, которого он столько времени пытался спасти вместе с Елизаветой, но проваливался раз за разом.
В этот образ я вложил свою внешность. Глаза. Волосы. Улыбку. А ещё щедро приправил это любовью. Щедрый подарок похитителю из ниоткуда. Подарок, который должен был смягчить сердце ублюдка, пытавшегося меня убить.
Граф Черчесов задышал глубже. Тело дрогнуло. Он открыл глаза. Помедлил. На его лице появилась растерянность. Глаза забегали по комнате, будто он искал что-то. Что-то потерянное. Давно забытое. И наконец, с его потрескавшихся губ слетело слово:
— … Сынок?
Я улыбнулся и тихонько произнёс:
— Привет, папа. Я вернулся.
— Миша, Мишенька, — дрожащим голосом произнёс Черчесов. — Сынок, что происходит?
Его глаза бегали, падая то на гвардейцев, то на меня.
— Всё хорошо, пап. Хазаров тебя предал и хотел убить. Я, когда об этом узнал, примчался на всех парах. Хвала богам, успел, — соврал я, не моргая.
Взглядом я дал отмашку лекарю, чтобы тот отпустил моего новоявленного папашу. Черчесов тут же вскочил с кровати и бросился ко мне. Но сделав пару шагов, он плашмя рухнул на пол. Если бы я не перехватил его в полёте, то граф точно бы расквасил нос.
— Сыно-о-ок… — завыл он, вцепившись в мои руки, и зарыдал.
В этот момент паучок отцепился от его головы и вернулся в пространственный карман так, что Черчесов даже ничего не заметил. Барбоскин, лекарь и маг Земли слегка опешили от такого обращения, но виду постарались не подать. Это достойно похвалы. Тем более, что каждый из них презирал Черчесова до глубины души и желал снести ему голову. Ведь граф в своё время частенько враждовал с почившим родом Богдановых.
Барбоскин развеял барьер и в комнату ворвались запыхавшиеся гвардейцы Черчесова. Красные лица, по котором струится пот, руки сжимают автоматы, глаза яростно осматривают помещение, пытаясь понять, что происходит и в кого стрелять. Но они так ничего и не поняли. Вместо этого лишь заорали наперебой:
— Мордой в пол, суки!
— Лежать, твари!
Черчесов, всхлипнув, поднял разгневанный взгляд на бойцов и фальцетом заверещал:
— А ну, пошли прочь, тупоголовые бараны! Бездари чёртовы! Не видите, мы тут с сыном разговариваем?
Гвардейцы растерянно попятились назад. На их лицах читался немой вопрос «Какой, к чёрту, сын? У Черчесова ведь даже жены никогда не было…» Не получив ответа, они, раскланявшись, закрыли за собой дверь.
— Сынок, как ты…? Как мама? С ней всё впорядке? — сбивчиво проговорил Черчесов, держа меня за плечи.
Его глаза были полны слёз. Я же смотрел на Черчесова и не испытывал ненависти. Скорее… Жалость. Человек, испортивший море крови моему настоящему отцу. Человек, из-за которого едва не погибла моя мать да и я сам. Он сейчас стоял на коленях и блаженно улыбался сквозь слёзы. Улыбался так, будто исполнилось его самое сокровенное желание.
Большой человек, управляющий целым графством, неистово желал весьма простого человеческого счастья. Счастья, которого не мог достичь, так как зациклился на моей матери. Да, это идиотизм. Навязчивое желание сделать её своей, чего бы это ни стоило. Однако сейчас Черчесов был таким беззащитным и жалким, отвесь щелбан — и он рассыпется, будто всё его тело состоит из разбитого стекла.
Но собран он был не из стекла, а из ложных воспоминаний, которые с радостью принял за чистую монету. Так уж вышло, что я знал, чего он хочет и дал ему это. Пусть и не по-настоящему. Однако, граф искренне счастлив. Ну что тут скажешь? Каждый из нас живёт в иллюзиях в какой-то мере. Его иллюзии, во всяком случае, греют чёрствое сердце Черчесова.
— Она… Она погибла. Началось вторжение тварей, а потом… — сбивчиво ответил я, отведя взгляд.
Краем глаза я видел, как граф закусил губу, чтобы не завыть от боли, разорвавшей его сердце. Но я не мог сделать по-другому. В противном случае Черчесов захотел бы встретиться с моей мамой, а она, уверен, не оценила бы подобного стремления.
— Не переживай! Мы… мы вместе. Теперь у тебя есть я. Всё будет хорошо. Всё будет хорошо, — шепотом он закончил фразу и прижал меня к себе. — Миша, ты голоден? Я сейчас распоряжусь, чтобы накрыли на стол.
— Пап, сначала нужно закончить одно дело, — сказал я, поднимая Черчесова на ноги. — Я запер Хазарова в артефакте карманной реальности, но он скоро вырвется. Поэтому мне потребуется твоя помощь.
Черчесов коротко кивнул. Выслушал мою просьбу и, превозмогая боль, направился к шкафу, чтобы одеться. Спустя двадцать минут мы направились к выходу из имения.
Сквозь мозаичные окна в коридор проникал мертвенно-бледный свет. Ночь казалась холодной, но не от мороза — от тишины. Такая тишина бывает, когда принято решение, меняющее жизнь.
Тяжёлая дубовая дверь имения скрипнула, выпуская нас с моим названным отцом в ночь. Свет, льющийся из имения, растёкся по ступеням, едва коснувшись луж, отражающих луну, — и тут же исчез, как только двери за спиной захлопнулись.
Я шёл чуть позади. Черчесов — впереди. Он опирался на резную трость, прихрамывал, но старался держаться бодро, ради меня, ради гвардейцев, которым нужен сильный лидер.
Гвардейцы стояли вдоль дорожки, вымощенной серым камнем. Серые плащи бойцов поблёскивали в лунном свете вместе с обнаженными клинками. Когда граф прошёл мимо, мечи взметнулись вверх. Без выкриков, без фанфар. Честь отдавали главе рода, которому было решено служить до конца. И не важно, будет он победным или трагическим. Гвардия разделит судьбу своего господина.
  
Я внезапно испытал прилив уважения, как к гвардейцам, так и к Черчесову. Из доклада Гаврилова я узнал, что дела графа идут весьма паршиво. Он отправил на верную смерть десятки тысяч бойцов, только благодаря этому удалось стабилизировать фронт и отбросить наплыв аномальных тварей. Но не смотря на такие потери, гвардия всё ещё верна ему.