An ordinary sex life

Несмотря на всю свою вину за то, что не сумел спасти Кэмерон, я утешал себя знанием того, что по крайней мере Элис осталась жива. Нет, я не мог утверждать, что спас ее. Она спасла меня. Но после всего, что произошло, и двух мертвых тел, оставленных в этой комнате, я ТАК радовался, что кто-то выжил, и утешался мыслью, что будущее Элис может быть немного ярче, чем ее прошлое.
Но этого будущего не было. В конце концов, я никого не спас. Картер был мертв. Кэмерон была мертва. А теперь Элис умерла. У меня никогда не будет возможности снова с ней поговорить. Я никогда не смогу спросить её, почему она так упорно боролась той ночью. Три жизни были уничтожены из-за того, что я вошёл в дом в поисках неприятностей. Все мои усилия в конечном итоге принесли много вреда и очень мало пользы, и мне придется нести эту вину всю оставшуюся жизнь.
DJ вернулась к арке с непонятным выражением лица, когда вошла в комнату. Сразу за ней шла другая блондинка, и на мгновение я задумался, какого черта она здесь делает, прежде чем вспомнить, что сам сказал ей вернуться сегодня.
Аврора ахнула от удивления, увидев мрачные лица фрошлингов, то, как Саша рыдала мне в грудь, и слезы, катящиеся по моим собственным щекам. Прикрыв рот одной рукой, она повернулась к своей младшей сестре и спросила: «Что случилось?»
DJ глубоко вздохнула, пытаясь придумать, как ответить. Но, прежде чем она успела, я выпрямился и ответил за нее.
«Все мертвы».
  * * *  
«Эй… Все будет хорошо…»
Когда мир вернулся ко мне, я оказался в положении, которое давно ассоциировалось с комфортом: моя голова прижалась к женской груди. В этом есть что-то очень материнское: грудь — это молочные железы, обеспечивающие тепло и питание младенцам и всем остальным. Не то чтобы у меня были воспоминания о том, как я сосал соски матери или что-то в этом роде. Какие бы инстинкты ни укоренились во мне с младенчества, все мои недавние ассоциации комфорта с этой позой исходили из объятий с моими различными любовницами, довольно часто в качестве положения отдыха после извергания каждой унции семени в самые дальние уголки их маток.
Но не каждое прикосновение головы к груди было связано с сексуальным моментом. Иногда мне просто нравилось это делать, потому что это было приятно. А иногда я делал это, потому что мне было плохо, и ощущение тепла на щеках просто заставляло меня чувствовать себя лучше.
Это был один из последних. Я не помню, как ставил голову в такое положение. Я не помнил точных обстоятельств, которые привели нас сюда. И сначала я даже не вспомнил, на чьи очень твердые и упругие D-чашки опиралась моя голова.
Но по мере того, как мое сердцебиение замедлялось, и пока я делал все более глубокие вдохи, всё это начало возвращаться ко мне. Когда мой разум замедлился и бушующие эмоции утихли, и я стал лучше осознавать свою ситуацию, а также понял, что то, что я сейчас делал с Авророй, было не совсем уместно с учетом нынешнего характера наших отношений.
Почувствовав влагу на щеке, я понял, что у меня текут слюни. Освободив руки от ее тела, я откинул голову назад и вытер рот, уставившись на влагу, которая попала на грудь Авроры как от слез, так и от слюней. На ее стройном теле был пастельно-голубой топ с рукавами три четверти, и я бы не почувствовал себя так плохо, если бы просто намочил пару пятен на ее рубашке. Но это был воротник с V-образным вырезом, и мое лицо было прямо напротив ее обнаженной кожи, так что я буквально пускал слюни в декольте Авроры, и это осознание заставило меня покраснеть от смущения.
«Господи, мне так жаль», — пробормотал я, вытирая лицо: глаза, рот и нос.
Аврора посмотрела на меня безмятежно и сочувственно, без злобы и упрека, и улыбнулась, когда ответила: «Все в порядке. Я не против».
Моим первым побуждением было встать и убежать, но сделать это было трудно, поскольку Аврора в настоящее время сидела у меня на коленях в одном из кресел в моей спальне. Воспоминания обо всем, что произошло с момента ее появления в гостиной, заполнили мой мозг, хотя я не мог точно определить последовательность событий, которые в конечном итоге привели нас в столь интимное положение. Все, что я мог реально рационализировать, это то, что я был в отчаянии, она была охотным слушателем, и, по крайней мере, какое-то время все беспокойства и беспорядки последнего года просто не имели значения. Мне нужно было утешение, и мой Рассвет была рядом, чтобы дать мне его.
  
Но я больше не чувствовал себя таким расстроенным. Сейчас я вспомнил всю эту суматоху. И внезапно стало довольно неловко, что моя бывшая, изменница, с которой я не разговаривал пять месяцев, сидела у меня на коленях.
Она почувствовала, как я нервничаю и ерзаю под ней, поэтому соскользнула с моих колен и встала. Я тоже встал и зашагал к тумбочке, чтобы взять несколько салфеток, дабы вытереть ими лицо и высморкаться. Когда я почувствовал, что снова могу видеть и дышать ясно, я глубоко вздохнул и повернулся к ней лицом.
«Мне жаль, что я вылил все это на тебя только что», — извинился я.
«Не надо. Я была счастлива, что ты чувствовал себя достаточно комфортно со мной, чтобы поделиться всем этим».
Я пожал плечами. «Да, ну, я думаю, что я был достаточно расстроен, чтобы вывалить это на любого, кто готов слушать».
Аврора ненадолго надула губы, почувствовав мою попытку приуменьшить ее роль, но быстро отбросила это. «Что ж, тогда я просто рада, что была здесь для тебя в нужное время».
Я покачал головой и мысленно пересмотрел все, в чем только что признался.
В гостиной я заставил себя быть сильным ради Саши. После нескольких минут рыданий она начала засыпать Лекси и Мели вопросами, на которые у них не было ответов, об обстоятельствах смерти Элис. Она впала в небольшую истерику, требуя, чтобы Лекси дала ей номера телефонов Одри и Джессики, чтобы она могла допросить их сама, и потребовалось, чтобы Брук позвонила в больницу, чтобы отклонить Сашу на другой курс.
Как только Брук связалась с человеком, Саша схватила телефон и начала допрашивать какого-то бедного оператора, который понятия не имел, что, черт возьми, происходит. Оператор заслуживал похвалу за то, что не повесил трубку с сумасшедшей дамой, но, возможно, он привык иметь дело с обезумевшими друзьями и родственниками. Мне удалось убедить Сашу позволить говорить мне, хотя она продолжала выкрикивать реплики на фоне, пока мы, наконец, не получили некоторые ответы.
По всей видимости, вчера днем ​​Элис была выписана из больницы, так как она уже не была в критическом состоянии, а отсутствие медицинской страховки означало, что она не могла позволить себе оплачивать дальнейшее лечение. Хотя моя семья просила сообщить нам о ее статусе, по какой-то причине этот запрос не был добавлен к личной карте Элис. И поскольку никто из нас не был официально добавлен в качестве контактного лица, никого из нас не оповестили, когда ее отослали только с надетой на ней одеждой и некоторыми инструкциями о том, как продолжить самостоятельный уход за её раной.
Больница извинилась за оплошность, как будто сейчас это могло принести какую-то пользу.
Я не знал, почему Элис не попыталась связаться с нами. Она знала, где мы живем, мы дали ей номера своих мобильных телефонов, а дом был недалеко от больницы. Может, она считала, что нам все равно. Возможно, она не знала, что никому из нас не разрешили навещать ее в блоке строгого режима, как бы Саша ни умоляла медсестер. Или, может быть, у нее просто были собственные планы, планы, которые привели ее обратно в дом Джаспера.
Какими бы ни были ее причины, Элис ни с кем из нас не связалась. Я никогда не смогу спросить ее, почему. Я никогда не смогу спросить, что заставило ее вернуться к Джасперу. И я никогда не узнаю правды о том, что произошло в том доме, пока он не взорвался огненным взрывом.
Я ненавидел незнание.
Тем не менее, мне нравилось верить, что Элис отомстила. Джаспер определенно заслужил это после всего, что он с ней сделал. Мне только хотелось найти какое-то решение, в котором она могла бы жить. Мне хотелось, чтобы она снова пришла ко мне и попросила о помощи. Я хотел бы сделать что-нибудь еще, чтобы спасти ее.