Большой концерт (СИ)
— Господа, я опоздаю на поезд в царствующий град Петербург, — попытался ее урезонить.
Тут же был подхвачен на руки и доставлен до нужного синего вагона — процессия с вознесенным над головами, напрягшимся отставным генералом уподобилась ледоколу, пробившему себе путь сквозь торосы человеческого зимнего моря. Следом поспешал Круковский с моими чемоданами, грозно шипя, как рассерженный гусь, на носильщиков-татар. Под негодующие причитания Клавки я был сдан на поруки растерянному кондуктору, впервые столкнувшемуся со столь экстравагантным способом прибытия важного пассажира.
— Ваше превосходительство! За столбик, за столбик! Ножку на ступенечку — аккуратненько, — подсказывал он, не зная за что хвататься — то ли за поручень, чтобы его протереть, то ли за мой локоть, то ли за мелочь, которую ему сыпали без счета все подряд, дабы в дороге не оставил меня своим попечением.
Я, слегка возбужденный хмелем всеобщего восхищения, энергично вскарабкался в сени вагона, оглянулся на провожатых, на обычную предпраздничную вокзальную толпу. На перроне под строгим приглядом полицейских и жандармов толкались рабочие, разъезжавшиеся по домам на Рождество. В руках тюки с подарками для родных — со сладким угощением с праздничных базаров и нарядной мануфактурой. На собравшихся меня проводить студентов-барчуков и прочую чистую публику поглядывали с интересом.
— Кого чествуют? Кака така важна птица пожаловала?
— Защитник Герцеговины!
Фабричный рабочий из мужиков, в ситцевой косоворотке под измазанной вонючей дрянью теплой поддевкой, но ходовой парень, выдал во всю Ивановскую перл, хоть стой хоть падай:
— Он, должно быть, любовник еный.
— Кто? Чей?
— Да герцогинин-то защитник. С чего бы стал он защищать ее, кабы промеж них ничего не было?
— Деревенщина ты серая, Герцеговина страна, а не баба! — подняли болтуна на смех стоящие рядом заводчане.
— Поработаешь с мое 14 часов у ткацкого станка, посмотрю, какой из тебя умник получится! — окрысился фабричный на самого смешливого.
Краснощекий полицейский погрозил ему кулаком. Перронный кондуктор покатился от хохота, встревоженные пассажиры первого и второго класса возмущенно зашикали, молодцеватый станционный жандарм остался недвижим, тщетно пряча улыбку в густых усах.
Я прошел на свое место. Позади пытхел Клавка, бормоча под нос: «нашли себе полюбовничка». Ваня Кашуба, добровольно взявший на себя обязанности моего ординарца на время поездки, уже сторожил купе.
Раздался третий звонок, за ним свисток, паровик взвизгнул, лязгнули сцепки, колеса пришли в движение, лица провожающих и ожидавших другого поезда, восторженные, хмурые, веселые, озабоченные, поплыли назад. Меня ждал Петербург. Меня ждала судьба. Пан или пропал — без армии, без служения царю и Отечеству не вытянуть цепь, за которую ухватился.
— Выбрось Миша из этого уравнения царя, Родина превыше всего, — в очередной раз клюнул меня в мозг Дядя Вася.
Как же объяснить ему, что не могу я разделить Россию и Государя.
— Не боись, генерал: и без тебя найдутся разделители. И защитнички тоже будут, похуже врагов. Не о самодержце нужно думать, а о том, что мы замыслили.
* * *
На Знаменской площади у Николаевского вокзала, как всегда, царило столпотворение извозчиков и лихачей. Первые в характерных квадратных шапках из сукна или бархата, вторые в лихо заломленных «боровках» с синим верхом наперебой весело кричали прибывшим на московском поезде:
— Поедем, барин! Резвая лошадка — прокачу!
Я знал, что лихача меньше чем за три рубля не взять, а несолидного седока он может и вовсе ошарашить ценой, чтобы не лез. Прошел мимо, лишь облизнувшись на чудесные пары кровных рысаков и ладные сани с острыми полозьями.
— Ваше Превосходительство! — заступил мне дорогу улыбающийся возница в «волане» с лисьей опушкой, подпоясанный узорчатым ярко-синим поясом. — Куда ж это вы? Негоже народному генералу к «ванькам» садиться. Извольте ко мне. Денег не возьму.
Он гостеприимно откинул лосиную шкуру, открывая свою «эгоистку» на одну персону.
Я довольно крякнул, уселся.
— Ваня, — окликнул ординарца. — Берите извозчика, буду ждать вас в доме графа Адлерберга, Фонтанка, 20.
— Но, залетные! — закричал лихач.
Он ловко выкрутился из экипажной неразберихи и еле-еле разминулся с удалой тройкой, когда выезжал на Невский. Мимо нас под звон серебристых колокольчиков просвистел расписанный цветами и петухами экипаж с развеселой компанией из шести человек, громко распевавших песни. Его кучер в русском кафтане и шапке с павлиньими перьями обернулся, чтоб погрозить кулаком, но, заметив меня, тут же стушевался, наш возничий расхохотался и взбодрил рысаков:
— Давай, голубчики!
Сани набирали ход. Мы обогнали конку с вагоном-империалом — его тянула в сторону Дворцовой площади понурая лошадь. Звенел колокольчики на пружинке кондуктора, с верхнего этажа доносился грохот — это пассажиры выбивали дробь ногами, пытаясь согреться. По тротуарам двигались печальные женщины, закутанные до бровей.
По левую руку в просвет улицы виднелись пустыри и дровяные склады.
— Глазам не верю, никак Пушкинская? — удивился Дядя Вася. — Не застроена еще…
Не Пушкинская, а Новая. Что вас так удивило?
— Бывал здесь, когда город на Неве защищал.
От кого?
— От немцев, от кого же еще?
Вы немцев допустили до Петербурга? Как же вы посмели⁈
— Так вышло, — извиняющимся тоном ответило мое второе Я. — Но зато вломили им от души.
Перед глазами знакомо мелькнула вспышка, Невский исчез, вместо него перед моими глазами предстали поляна то ли в аккуратном лесу, какие бывают только в Германии, то ли в парке, а в ее центре довольно странная группа офицеров. Одни — в сером, со странными серебряными зигзагами на черных воротниках, другие — в тусклом зеленовато-коричневом, с дубовыми листьями на алых петлицах. По надменно-спесивым лицам и крестам на шее я догадался, что это немцы. А напротив них стоял офицер моих лет в мятом кителе болотного цвета с двумя пятиконечными звездами на погонах — типичный русак, вот тебе крест! Его слова в этом меня убедили бесповоротно:
— Войне п…ц! Вот вам х., а не Россия! Ферштейн?
Видение исчезло. Я удивленно моргнул.
Кто это был?
— Как — кто? Я! Пленным генералам немецким сказал в последний день войны.
Мела поземка. На тумбах вдоль проспекта стояли плошки и шкалики — вечером их зажгут, наполнив салом или керосином, такая себе иллюминация. Праздничный Петербург казался мне унылым, навевающим тоску. Но я впервые хохотал до упаду после встречи с Андраши в Дубровнике. Вот она — сила животворящая русского народного языка!
Преображенский храм и Спасское, усадьба Скобелевых в Рязанской губернии
Глава 3
Змеи и львы оштукатуренного болота
Экипаж свернул на Фонтанку. Вот и трехэтажный дворец Голицына. Здесь помещалась канцелярия Министерства императорского двора и все многочисленное семейство Адлербергов — от патриарха фамилии, Владимира Федоровича, до грудных младенцев. Жили они на широкую ногу, особенно мой дядя. Делам он уделял совсем немного времени, предпочитая карточную игру и светскую жизнь. Его долги часто гасил сам император, безусловно доверявший своему другу еще с детства.
Тетушка, Екатерина Николаевна Адлерберг, бросилась ко мне с объятиями, мы с ней немного поплакали над нашим семейным горем, над ужасной судьбой ее сестры и моей матери.
— Завтра заутреннюю в домашней церкви Троицы Живоначальной с тобой отстоим, — шепнула мне, отдавая на растерзание мужу.
— Государь готов с тобой встретиться на Крещенском завтраке, — обрадовал он. — Вот тебе повестка.