Большой концерт (СИ)
— И ты решил его потратить на меня, а не на красавиц столичных?
Ванечка затряс головой:
— С вами хоть в преисподнюю!
Я вздохнул.
— Преисподняя пока отменяется. В Спасское поедем. Печальной процессией.
Эх, если бы я только знал, насколько печальной! В родном имении меня ждала новая беда.
* * *
На платформе крестьяне из окрестных деревень приветствовали меня с обнаженными головами. Бабы со слезами на глазах умиленно запричитали:
— Батюшка наш, голубчик, красавец писаный!
Саней из имения не было.
— Петька, подлец, ужо прикажу тебя выпороть на конюшне. Забыл барина встретить, — обозлился я на отсутствующего кучера, служившего со мной еще под Хивой.
Нанял пару крестьянских розвальней. В одни поставили гроб и усадили Клавку, в другие уселся с Кашубой. Поехали.
Дорога была плохо накатана, крестьяне ездили редко, лошади проваливались в снег. Поднялся ветер, санный путь то и дело пропадал из глаз. Я кутался в выданную мне овчину, чувствуя, что подмерзаю.
— Как бы метель не поднялась, — обеспокоенно вглядывался в поземку Ваня.
— Не извольте волноваться, — весело откликнулся возчик. — Лошадки дорогу домой знают, с пути не собьются.
Не обманул. Через час мы увидели приметный высокий золотой шпиль на колокольне Преображенского храма. Я осенил себя крестом.
Когда проехали церковь и по левой стороне показалась знакомая ограда с полуторосаженными железными воротами, когда полозья наемных саней, которые везли нас от станции в Раненбурге, заскрипели по широкой дороге через дубово-кленово-липовый парк, сбросивший на зиму свой наряд, когда показался господский двухэтажный дом — первый этаж каменный, а второй из дуба, обшитый тесом — и мое пристанище-«избушка» по соседству, на сердце полегчало. Спасское всегда имело для меня магическую силу, здесь я возрождался после тяжелых походов, работал с документами, читал, гулял. Вот похороню маму и займусь боснийским опытом. Тактика действий партизанских соединений в горах требовала серьезного анализа и обобщений. Подобное руководство будет так или иначе полезно для нашей армии.
Сани остановились у крыльца. Вот я и дома.
На ступени выбежали наша экономка Марья Фоминична, женщина в годах, и несколько человек прислуги. У всех был убитый вид, глаза покраснели от слез.
— Что случилось? — спросил, отряхивая снег с воротника шинели.
— Батюшка ваш! — заголосила вместо приветствия обычно похожая на почтенную даму и соответственно себя ведущая экономка. — День не дождался! Отдал богу душу!
Я покачнулся. Ваня подхватил меня под локоть.
— Сердце? Он всегда жаловался…
Женщина, зябко кутаясь в теплый платок, часто закивала головой.
— Не смог доктор спасти. Как известие об Ольге Николаевне пришло, он сразу слег. Но крепился, надеялся вас увидеть перед смертью. И не сдюжил, — заплакала вмиг постаревшая экономка.
— О маменькином гробе позаботьтесь, — распорядился я, собрав все силы в кулак. — Шинель прими, — приказал лакею и прошел внутрь дома, печатая шаг по паркетам.
В обитой материей столовой было светло и жарко — калориферы грели. Зеркала завешены черной тканью. Потрескивали свечи в увесистых бронзовых канделябрах, пахло елеем и немного керосином от ламп в прихожей. На столе стоял горячий самовар и закуски. Нас ждали, я предупредил о своем прибытии телеграммой, а Петька-кучер не встретил, по всей видимости, доктора повез домой. Мне навстречу тут же поспешил с утешениями отец Андрей, наш приходской священник, выступавший за моим отсутствием в роли хозяина.
— Где отец? — спокойно спросил я, не подавая виду, хотя внутри все заледенело.
* * *
Я не только родителей хоронил, я себя прежнего тут, в Спасском, хоронил, детство свое — когда закрылась плиты над могилами матери и отца в зимнем приделе нашей церкви, почувствовал себя другим человеком. Быть может, из-за этого заметил какой-то особый надлом в нашем сельском священнике. Прежний я списал бы его на печальные обстоятельства. Но то — прежний. А нынешний не удержался от вопроса:
— Батюшка, чудится мне, не одно лишь горе нашей семьи повинно в вашем состоянии. У вас что-то случилось?
Отец Андрей всхлипнул, тронутый участием — тем более бесконечно драгоценным, ибо проявлено оно было в тяжелейшую минуту, в шаге от свежих погребений.
— Беда у нас в семье, Михаил Дмитриевич. Дочку мою, Ларису, вырвали обманом из-под родительского пригляда.
— Да как же такое возможно? — встрепенулся я, отводя взгляд от родных могил.
Рассказ священника меня неприятно поразил. За войной как-то позабылись странные, если не сказать, пагубные метаморфозы, затронувшие образованные классы, потрясения от политических процессов над молодежью, от всеобщего оскудения нравов, от того, как все перевернулось с ног на голову. Общество то рукоплескало убийцам, то отправляло своих юных представителей бунтовать народ, то считало нормальным, допустимым глумиться даже над институтом брака. Среди девушек утвердилась мода стремиться к разумной самостоятельной жизни на пользу народу. Не у всех, конечно, а преимущественно у тех, кто посещал разные курсы. Когда родители о таком узнавали, естественно, хватались за голову и принимались активно устраивать судьбу дочерей по проторенной дорожке. Сообщество нигилистов не смирилось, родился уродливый фиктивный брак, цель которого — вырвать девушку из-под родительской опеки.
— Приезжал к нам молодой господин, — рассказывал посиневшими губами отец Андрей. — Весь из себя франт, манеры, разговор, документы о дворянстве. Нарассказывал нам с матерью сказок про ихнюю любовь с Лариссой, приданного, мол, не нужно, испросил честь по чести родительского благословения. И ловкий шельмец такой, на все у него ответ в кармане. Ни в чем промашки не дал. Повенчали мы их, молодые укатили. А вскорости узнали мы, что дочка живет в женской коммуне, а не с законным мужем. Обманули нас.
Я сочувственно потрепал священника за плечо.
— Глядишь, сладится? Образумится дочка да вернется?
— Семнадцати годочков не исполнилось. Вырвали кровиночку из сердца, и с тех пор оно горем сочится, как незаживающая рана.
Рана в сердце была и у меня. И справиться с ней можно было лишь одним путем: вернуться в войска. Мне в Спасском всегда получалось восстановиться, будто бы в его стенах, обитых материей, или в тесаных дубовых бревнах второго этажа пряталась какая-то сила, с которой дом охотно со мной делился. Не в этот раз — волшебство ушло, без семьи оно не работало.
Я вперил взгляд в пустое место в летнем приделе. Показал на него рукой.
— Мне здесь устройте могилу. Пусть завтра же и займутся.
Отец Андрей вскинулся и потянул меня за рукав шинели.
— Зачем себя заранее хоронить, Михаил Дмитриевич? Пойдемте, рано вам думать о смерти.
— Рано? Ах да, мы еще повоюем, — вырвалось у меня.
Я твердым шагом направился к своей «избушке», намереваясь писать дяде графу Адлербергу, чтобы выхлопотал мне возвращение на службу.
Аккурат накануне Рождества пришла телеграмма: «Быть в столице не позднее Крещения. Дело устроено в твою пользу».
Я ощутил, как полегчало на душе, как возвращаются сбежавшие в неизвестном направлении силы. Будем жить дальше.
* * *
В Москве неизвестно каким макаром прознали, что буду проездом в Петербург, или случай сыграл со мной злую шутку — спокойно миновать старую столицу не вышло. Не успел пересечь слякотную Каланчевскую площадь, покинув Рязанский вокзал, и проникнуть в ресторацию Николаевского, дабы по обычаю выпить-закусить перед дальней дорогой, как был опознан, окружен и взят в полон незнакомыми господами и смешливыми студентами в касторовых николаевских шинелях с бобрами.
— Клавка! Стереги обоз! — обреченно сообщил я нагруженному саквояжами и баулами денщику.
Захлопали в потолок пробки шампанского, расторопные официанты в белых юбках до пола ловко засновали, раздавая бокалы. Надежда спокойно отведать осетра на пару под голландским соусом развеялась как дым. Успел лишь подхватить пару расстегайчиков с выносных столов, вдоль которых тащила меня за собой разгоряченная московская братия, взахлеб произносившая тосты за тостами и славившая меня на все лады.