Большой концерт (СИ)
Как ни стремилось мое сердце в Мерв, придется бросить дело незаконченным и возвращаться. Англичане подождут, внутреннее переустройство России куда важнее, чем дипломатическая подготовка будущей войны с Германией.
— Мне нужно в Красноводск! — сообщил я сардару.
— Для нас честь сопровождать Ак-пашу!
Отобрав лучших коней и самых крепких наездников, текинцы поскакали со мной на север.
Восемь лет назад за девять дней я проскакал семьсот шестьдесят верст по безводной пустыне, чтобы произвести съемку маршрута от селения Мулла-кази до колодца Узун-кую. Беспримерный по сложности и опасности поход в сопровождении всего нескольких джигитов. Сейчас попроще: и конвой у меня всем на зависть, и расстояние меньше на четверть, и вода есть на промежуточных станциях, и от лагеря в Бали можно воспользоваться поездом. Пятьсот с гаком верст пролетел со свистом.
Сложности начались потом.
Каспий встретил неласково, огромные зеленые валы в барашках пены носились по морю, и пароход никак не мог отчалить. Если в этой гигантской луже начинался шторм, то волны носились от берега к берегу с такой сокрушительной силой, что оставалось лишь ждать, пока утихнет стихия.
Местная чиновная братия и коммерсанты жаждали общения со мной, банкетов, чествований, балов, но меня не отпускало внезапно проснувшееся чувство тревоги. В голове билась одна только мысль: нужно спешить. Интуиция тому виной или непредвиденная телеграмма Лорис-Меликова, но я рвался в Россию, в Петербург.
Хотя, казалось бы, новости из столицы должны уменьшить тревогу — особенно порадовало известие от сменившего жандармское руководство полицейского начальника*. В столице арестовали главного после погибшего Михайлова террориста — Желябова!
* * *
Полицейский начальник — в августе 1880 г. упразднили III отделение СЕИВК, его дела передали в Департамент государственной полиции МВД
— А что с Перовской?
Именно поиск Желябова и его маленькой спутницы вывел людей Федорова к желтому дому на Выборгской стороне, но эта парочка тогда от нас ускользнула.
— Более сведений нет, надо полагать, ищут, — развел руками местный представитель охранки.
Странная девица, ей-Богу. Аристократка, дочка бывшего петербургского губернатора и родственница человека, столь много сделавшего для блага России именно здесь, в Закаспийском краю. Чего она в террор полезла с такой-то родословной? Да еще со всякой дрянью в обнимку, что ее любовник Желябов, что покойный Кравчинский? Словно безумие овладело Перовской и подобными — мол, уберем Александра II, Россия очнется и воспарит на крыльях революции. С чего бы ей воспарять, если на смену либеральному царю придет его наследник-консерватор, да еще под сильным влиянием Победоносцева? Все это выглядело и нелогично, и подозрительно, особенно в свете непонятного освобождения и Желябова, и Перовской после длительного содержания под стражей. Версии в голову приходили разные — от ходатайства влиятельной родни до чьего-то злого умысла.
Ответ мог бы подсказать Дядя Вася, но он упорно продолжал молчать, хотя я чувствовал его присутствие. Обиделся? Былой дружбе конец?
Буря пошла на убыль, я надавил на капитана парохода, и он осмелился выйти в море раньше всех безопасных сроков. Страху натерпелись ужас сколько, но до Баку добрались счастливо. Снова началась безумная гонка, пока не уперся в Дарьял, в обитель лермонтовского Демона, в темное ущелье, грозно смыкавшее голые стены. Словно черт за моим плечом ворожил — большой снежный обвал перекрыл Военно-грузинскую дорогу до самой скалы «Пронеси, Господи!». Хорошо хоть никто не погиб под сходом лавины, а ведь такое случалось с пугающей регулярностью. До Владикавказа никак не добраться, ждали солдатские команды, чтобы пробить проход сквозь торосы из плотного снега, льда и камней. Под ними сердито ворчал Терек, ждущий своего часа, чтобы весной, в период таяния, превратиться в грохочущего зверя.
Что за напасть⁈
Можно подумать, на небесах вынесен приговор: Скобелева в Россию не пускать!
Слух о моем прибытии ко входу в Дарьяльское ущелье пронесся по окрестным горам, стоило мне остановиться в духане в Степанцминде. Не успел я расправиться с поданным мне барашком, как в селение начали собираться осетины, промышлявшие проводом путешественников через Крестовый перевал. Когда я вышел продышаться от чада, царящего в сакле, на меня в полном восторге уставились десятки чумазых лиц.
— Ак-паша! Ак-паша!
— Братцы, выручайте! Мне во Владикавказ кровь из носа нужно быстро. Переведите — на водку дам!
— Арака не надо, Ак-паша! Для нас честь вам помогать! Для друга князя Кундухова хоть луну с неба.
Люди бросились в ущелье, вооружившись лопатами, ломами и канатами. Им на помощь приходили все новые и новые осетины — подбегали, низко кланялись, целовали край шинели и тут же включались в работу. В короткий срок над завалом устроили временную канатную дорогу. Меня усадили в хлипкую корзину и перетащили на другую сторону. И следом переправили моего коня! Белоснежный Геок-тепе проплыл над белыми снегами словно крылатый Пегас, и никакой Демон его не потревожил. Клавку транспортировали под его оглушительные вопли, молитвы и жалобы на угрозу нашему багажу. Так и не понял, за что он больше волновался — за свою жизнь или за наши баулы.
Помчался дальше.
Во Владикавказе меня приветствовали толпы военных, гремел оркестр, гарнизонные девицы заходились от восторга. С превеликим трудом прорвался на поезд, отходящий на север.
В купе перевел дух. Под стук колес хорошо думалось о пережитом, о планах на ближайшее будущее. Так хотелось поговорить с Дядей Васей, но он упорно молчал…
Москва, Каланчевская площадь, огромное людское скопище. Десятки тысяч человек! Яблоку негде упасть — и все из-за меня! Моя популярность достигла пика, чествовали как триумфатора и даже больше — как народного героя! Московский генерал-губернатор торжественно зачитал телеграмму Государя о производстве меня в генералы от инфантерии и награждении Георгиевским крестом 2-й степени. Сообщение вызвало бурные овации — буквально рев.
Эта реакция, этот восторг всех сословий — все это одновременно и приятно, и пугающе. Я превратился в легенду, символ… В столп государства? Отныне уровень черной зависти в отношении моей персоны выйдет на новый уровень. Теперь начнут заискивать, ручку жать, комплименты расточать — те, кто раньше брызгал желчью и обзывал «победителем халатников», презрительно именовал «героем туземной войны». Уж лучше бы продолжили ругать — так оно честнее и понятнее…
Принесли и еще одну телеграмму, от Лорис-Меликова — проект конституционных преобразований единогласно одобрен Особым совещанием, даже Победоносцев проголосовал «за». Через два дня ожидается обсуждение реформы на Совете министров. В чем же тогда проблема? Зачем меня так срочно дернули из Азии? Вероятно, происходило нечто, о чем министр внутренних дел мне не мог написать даже намеком.
Но — что⁈
Бессонная ночь в поезде на Петербург подарила лишь одно предположение — Лорис-Меликов хочет спрятать столь важное решение за празднествами в мою честь. И парализовать этим сопротивление правых — насколько далеко могут зайти основатели Священной дружины? Они вещают о защите царя, а подразумевают защиту самодержавия. Его незыблемость, о которой вещает Победоносцев, плохо стыкуется с идеей конституционализма.
Петербург удивил ясным небом, ярким солнцем первого весеннего денька и… отсутствием толп, собравшихся по мою душу — все думали, что я остался в Москве, а мне удалось обхитрить газетчиков и тайком прокрасться на экспресс до столицы. Все организовал Департамент полиции и лично Лорис-Меликов.
Встретивший меня фон-Вольский, уже переведенный из гвардии в Особый жандармский корпус, усадил в крытый возок, чтобы не привлекать внимания к моей персоне. Сперва требовалось разобраться с обстановкой, а уж потом нырять в бой. На войне надо избегать поэзии — в Туркестане эту фразу я повторял своим генералам вновь и вновь, имея в виду тщательное планирование операций. А в том, что я прибыл на войну, сомнений у меня не оставалось.