Большой концерт (СИ)
— На очереди Асхабад. Потом мы двинемся к Мерву. Если мы ограничимся одной лишь сегодняшней победой, туркмены, племя воинственное, отважное, но короткое на память, мигом забудут о Геок-тепе, и наш тыл окажется необеспеченным.
Победоносно и уверенно оглядел собравшихся и сказал, как отчеканил:
— Азию нужно бить не только по имуществу и загривку, но и по воображению — этот урок я усвоил четко и навсегда, еще со времен Коканда. Пример с Геок-тепе должен оказаться такой силы, чтобы в головах текинцев и прочих туземцев, живущих до самых границ с Китаем, поселился сверхъестественный страх и твердо засела мысль о невозможности бунтовать против Белого царя! О непобедимости русского оружия!
Моими словами прониклись даже самые жалостливые из офицеров, соображения стратегии открылись им с новой стороны. Да и кто станет спорить с победителем, выигравшим такую большую кампанию, поднявшим на такую высоту обаяние русского оружия? Моего морального авторитета оказалось достаточно, чтобы в зародыше подавить любые сомнения.
— За Белого генерала, героя России, верного рыцаря Государя Императора! — провозгласил тост Гродеков.
Его поддержали безоговорочно. Палатка наполнилась звоном бокалов.
* * *
Сказано — сделано: с утра начался большой дерибан. Солдаты отправились в крепость и приступили к поиску богатств. Довольно бестолковому, хоть и неконфликтному, демонстрируя отсутствие должных навыков — даже забавную непрактичность. Что тому виной? Мужицкая душа? Впитанное с молоком матери внутреннее сопротивление расхищению чужого добра?
Тысячи туркменских кибиток забиты домашней утварью. Кому она нужна в пустыне? Глаза разбегаются — за что хвататься? Зачем понадобилась пехотинцу тяжелая деревянная дверь, которую он под насмешки товарищей тащил на горбу, чтобы в итоге бросить на полдороге и вернуться обратно на поиски чего-нибудь поценнее?
Да и с оценкой реальной стоимости захапанного тоже возникли проблемы. Возле лагеря моментально образовался базар — целая улица полосатых палаток маркитантов-перекупщиков из армян, которые все прибывали и прибывали из пустыни, из главного лагеря в Бали, даже из Красноводска, слетаясь к Геок-тепе как стервятники на трупный запах. Вот кто поимел свою выгоду от нашей победы! Грабили они солдат безбожно: хороший текинский ковер рублей в сто уходил за рюмку водки, золотые украшения из конного набора объявляли медными и покупали за бесценок.
Казаки действовали основательней. Они и юрты осматривали тщательнее, выбирая себе шелковые ткани и дорогие ножи, и ловко разыскивали закопанные или спрятанные под кучей тряпья деньги. Набивали переметные сумы так, что их кони, почти скрытые под хабаром, еле держались на ногах.
Освобожденные персы-рабы, тощие, измученные, порывались принять участие в разграблении крепости. Им быстро объяснили, что здесь ничего для них нет, надавали по шее и вытолкали в пустыню, чтобы отправлялись по домам.
— Мало тебе свободы? Ну так получай добавку! — говорил иной унтер, награждая кизилбаша тумаком.
Солдаты и казаки рыскали в вонючем смраде по кибиткам и проходам между ними, набитыми трупами. Эти тела представляли собой проблему, с каждым днем все страшнее и страшнее. Для захоронения мертвых позвали рабочих-курдов. Эти жадные оборванцы тоже вместо работы попытались присоседиться к всеобщей вакханалии. С такими поступили жестко, вооруженные патрули действовали прикладами без церемоний.
При виде перемазанных жиром и грязью, мечущихся между крепостью и базаром солдат, многие из которых зачем-то нацепили на себя шелковые халаты, Дядя Вася рычал и плевался:
— Скотство! Ты превратил отряд в банду мародеров!
Я оправдывался, но сделал только хуже, напомнив, что грабили мы не паинек, а известных на весь Восток разбойников. Пытался приводить и другие аргументы. Но моя чертовщина просто перестала откликаться. Эта ссора, такая непривычная, выбила меня из колеи. Вид возбужденного Клавки, при каждой возможности бегавшего в крепость «на аламан», вызывал неконтролируемую ярость.
На второй день денщик сунулся ко мне с шелковым халатом.
— Вашество, вещица — загляденье, новехонькая, а не с трупа, вы не подумайте дурного. Летом, в Спасском, под яблоней да в халате, да у самовара, а?..
— Клавка, ты дурак?
— Ну а коврик на стену в кабинет? — как ни в чем не бывало тараторил денщик. — Азиатцы ими свои шатры снаружи обтягивают, а счастья сваво и не ведают…
— Заткнись! Подай ужин.
Клавка, ничего не замечая и гремя сковородками, продолжал нести околесицу:
— У Василь Василича, у Верещагина, казочок — ну дурак! Взял да вырезал черпачок под седло из богатой дорожки в аршин шириной, кою его благородие себе отложили. Черпачок. Из ковра! Такую вещь спортил! Войсковой старшина изволили ругаться матерно…
— Заткнись!
Возбужденного Круковского было не остановить.
— Армяне вконец обнаглели. «Подвески давай!» — только и знают болтать. Бирюзой да кораллами уже брезгуют, своих верблюдов и ишаков нагрузили так, что ушей не видать…
— Клавка! Сейчас зубы пересчитаю!
— Молчу, молчу! — сконфузился Круковский, но не сказать, что сильно, глаза у этой шельмы блестели так, будто он в рай попал, не иначе.
Семнадцатого января я приказал выставить часовых у всех проломов и проходов и пропускать в крепость лишь при наличии записки командира, хотя разного добра внутри оставалось еще множество. Сам же помчался догонять отряд Куропаткина, отправленного к Асхабаду.
На подъезде к этому небольшому селению наткнулся на большую конную группу туркменов. Похолодел — их было человек восемьсот, мой небольшой эскорт они сметут за секунды. Что делать?
Смело выехал вперед в сопровождении знаменщика-казака с моим личным значком — его соорудил Верещагин из куска текинского ковра, индийской шали и красной атласной китайской материи с вытканным голубым Андреевским крестом, буквами М. С. и годами 1875–1878. Мне навстречу поскакали вожаки-сардары.
Путаясь в русских словах, здоровенный красавец-воин, увешанный оружием, сообщил мне, что Асхабад склоняет голову перед Ак-пашей и что они, все эти славные батыры, готовы составить мне личный конвой и служить верой и правдой Ак-падишаху.
Вот вам, господин генерал армии, зримое доказательство моей правоты! Я потряс своей жестокостью даже таких разбойников, как туркмены, и теперь они готовы мне подчиняться. Это Азия, здесь уважают лишь один закон — закон силы!
Дядя Вася не сказал ни слова. Все также отмалчивался, как будто исчез также внезапно, как появился под Плевной.
— Едем принимать сдачу города, — милостиво кивнул сардару.
С новым торжеством дело не сладилось, на подъезде к оазису меня догнал гонец.
— Срочная гелиограмма из Петербурга, Ваше превосходительство!
Я развернул переданное сообщение, проделавшее немалый путь по телеграфным проводам, включая морской кабель до Красноводска, временную линию до лагеря в Бали, и далее с помощью оптической связи.
«Поздравляем с великой победой! Немедленно возвращайтесь в столицу. Наше дело вступило в решающую стадию. Ваш отъезд согласован с Государем и наместником Кавказа. Лорис-Меликов».
Все понятно: «наше дело» — это конституционный проект и комплекс мер, выработанный Верховной распорядительной комиссией до ее упразднения в августе прошлого года. Тот самый документ, который сперва обсуждался в салоне Елены Нелидовой, а потом в кулуарах МВД, которое возглавил Лорис-Меликов, оставаясь одновременно главной политической фигурой страны. Представить царю проект реформ предполагалось в самый выигрышный момент, при зримых победах внутри и вовне. Внешнюю я обеспечил. Выходит, произошел и крупный успех в борьбе с революционерами?
Если меня вызывают, причем срочно — значит, засуетились правые. Все так серьезно, что потребовалось мое личное присутствие? Лорис-Меликову понадобилось опереться на мой авторитет в армии среди офицеров?