Большой концерт (СИ)

Штурм — это моя личная проверка как генерала, мое решающее сражение, от которого зависит успех всей кампании…
Я видел только колонну Козелкова, но что творится у Алексея Николаевича? Хорошая ли брешь ему досталась?
— Ваня! Коль живой, срочно лети обратно, узнай, как дела у Куропаткина.
Ординарец, уже позабывший, что счастливо разминулся со смертью, но держащийся за грудь, кое-как забрался в седло и умчался. Я принялся выглядывать в пороховом дыму, что творится на стенах. Сердце мое кричало: «ты должен быть там, впереди всех», но сознание командующего цепко держало на месте.
  
Колонне сопутствовал успех, с парапетов уцелевших стен гремело остервенелое «Ура!», к верхушке завала медленно поднималось знамя, несмотря на кинжальный фланговый огонь, шквал камней, которые метали защитники, и потери среди офицеров.
Одним из первых пал храбрейший Орлов — своим блестящим видом он вызвал огонь на себя. Его подстрелили сперва пулей за сто шагов до рва, а через пятьдесят фальконет раздробил ему бедро.
Сражен был и юный Майер выстрелом в лицо — он видел своего убийцу, видел, как он целил, но ничего поделать не мог, пуля ударила в челюсть, кроша зубы, а вышла из подмышки. Он так и не получил свой белый крестик и умер, вспоминая о моем рукопожатии.
Почти все офицеры 4-го батальона выбыли из строя, но натиск апшеронцев был неудержим — они, цепляясь штыками, карабались по обезображенным вчерашним взрывом трупам, по осколкам глыб, по осыпи, спотыкались о раненых товарищей, подскальзывались в черных лужах крови, сшиблись грудь грудью с текинцами, коловшими их пиками и рубившими тяжелыми хорасанскими саблями. Звенела сталь, трещали выстрелы, смолк стук барабана, «Алла!» и «Магома!» звучали все тише, а чаще — «Орудию сюда! Туры давай!», саперы с лихорадочной быстротой пытались пробить дорогу для пушек, санитары как оглашенные бегали с носилками, вынося порубленных и контуженных. На самом гребне, заметный в прорерах порохового дыма, высокий обер-офицер размахивал револьвером и на что-то указал, прежде чем замертво упасть и скатиться в ров — позже выяснилось, что он разглядел возле кибитки Мурад-хана захваченное две недели назад батальонное знамя.
Апшеронцы рыкнули, усилили натиск, бешено заработали штыками и прорвались внутрь крепости, скрылись за гребнем, перезаряжая берданки на ходу.
— Их нужно срочно подкрепить, — закричал я. — 3-й батальон, сам поведу!
— Нет! — вцепился в меня старый подполковник Попов.
Он только что потерял второго сына-офицера, его, тяжело раненого, принесли на носилках, из разбитой камнем головы сочилась кровь. А первый погиб во время рекогносцировки в самом начале осады.
— Нет, господин генерал! Командующий нужен тут. Братцы, за мной!
Резерв ускоренным шагов устремился к крепости, откуда уже доносились перекатные залпы — значит, вышло зацепиться, сбить порядки, отбросить кидавшихся в шашки текинцев. В этом звуке слышалась победа, но все было шатко.
— Окапывайтесь за брешью, пока инженеры не подтянут пушки, — крикнул я в спину старику-подполковнику.
3-й батальон радостно взревел — их товарищи из 4-го отбили свое знамя, передали назад, и сейчас оно закачалось на крепостной стене.
— У Куропаткина брешь на другой стороне саженей двадцать — минеры постарались! Полковник прорвался внутрь крепости, текинцы показали спины! — скороговоркой закричал из седла вернувшийся Кашуба.
Белый как снег, с растрепанными волосами, в распахнутой на груди шинели, потерявший где-то фуражку, он еле держался в седле.
— Третья колонна закрепилась на стене, воспользовавшись лестницами и растерянностью врага. Это успех! — прискакал другой ординарец.
— Все конницу на противоположную сторону! — моментально сообразил я. — Передать в крепость: не окапываться, а двигаться к северным воротам. Выгонять защитников наружу. Мы их там встретим.
Я вскочил на отличного — и белого! — ахалтекинца, которого точно назову Геок-тепе* — его мне презентовали казаки, отбив в одной из схваток. И без того горячему коню передалось моя жажда боя — изящно вскидывая стройные ноги, он понес меня к эскадронам драгунов, поджидавшим в резерве.
* * *
Геок-тепе — самый знаменитый из всех скакунов Скобелева, похоронен в Спасском, чернильница из его копыта хранилась у Верещагина.
Конница — не только регулярная, но и казаки — истомилась в ожидании, прислушиваясь, как пехота добывает себе славу и… дуван. О, в рядах уральцев с оренбуржцами только и разговоров, сколько злата и дорогих ковров достанется Иванам.
— Заждались, братцы? — крикнул я, потрясая саблей. — Отучим подлецов с русскими шутить?
Конная масса сорвалась с места, огибая по дуге гибнущую крепость. И вскоре нашим глазам открылась пустыня, запруженная удирающими во все лопатки халатниками — многие босиком, без шапок, даже без оружия. Я угадал верно: уверовавшие в неприступность своих стен геоктепинцы пали духом, когда бой переместился внутрь крепости, и, не помышляя о защите семей и имущества, бросились в пустыню ради спасения своих никчемных жизней. Напрасные надежды — пеший конному не соперник! Сложилась та ситуация, когда конница наиболее эффективна, когда эскадрон может свести под корень азиатский тумен.
Пошла рубка!
Пленных мы не брали. Туркменов гнали полтора десятка верст, и вся пустыня вокруг, песчаные бугры и впадины, покрылась тысячами трупов. Даже не мог припомнить, когда в военной истории случалось такое преследование, такая кровавая жатва.
Будто вернулся во времена своей молодости, когда командовал гусарам, и рубил, рубил, рубил. Молодых и старых, вооруженных и безоружных, кричавших «Аман!» и бросавшихся мне навстречу с шашкой в руках, чтобы подороже продать свою жизнь. Только женщины и дети избегали нашей ярости, только им выпало разминуться с разящей сталью.
Уже рука не поднималась от усталости, уже хрипели загнанные кони, а погоня все длилась и длилась.
Вдруг под ноги моего Геок-тепе бросилась маленькая девочка, я с трудом его осадил, перевел дух, жадно хватая губами влажный воздух. Перед глазами еще мелькали спины в халатах, бритые затылки, к котором тянулась сабля, кровавая пелена перед глазами не желала исчезать.
— Ребенок, Миша! Очнись! — взревел Дядя Вася.
Я и сам видел, кто передо мной. Горячка боя с неохотой, но отступала. Огляделся вокруг, приходя в себя. Семилетнее дитя с грязным личиком, с огромными глазищами, в которых плескался ужас — а вокруг царство смерти. Не место для ребенка!
— Иди ко мне! Не бойся! — сказал я с лаской в голосе и, убрав окровавленную саблю в ножны, протянул подрагивающие, отяжелевшие от рубки руки.
Девочка доверчиво подала свои. Я усадил ее перед собой и поскакал обратно в лагерь. Мучительно пытался сообразить, куда ее пристроить. Отдать Клавке?
— Да он в крепость сдернет, чтоб пограбить, — предостерг Дядя Вася. — Давай в госпиталь!
Точно! К сестрам милосердия!
Я домчался до лагеря, и, на счастье, первой увидел дочку Милютина, она мыла руки около палатки Красного Креста.
— Елизавета Дмитриевна! Бог мне вас послал. Вот, аманатку подобрал, выручайте, — взмолился я.
Графиня в белом переднике в пятнах крови, но с безупречной прической укоризненно на меня посмотрела и отчитала:
— Как можно брать детей в заложники⁈ Что за варварство!
— Я же пошутил! — растерялся. — Заберите ребенка, у меня дел по горло.
— Ох уж эти генералы! — фыркнула Милютина и позвала к себе девочку.
  
Та спокойно далась в руки.
— Вот спасибо, выручили!
Елизавета Дмитриевна тут же запричитала:
— Ах ты ж, моя бедняжка! Какая ты красоточка-смуглянка! Вот сейчас мы тебя умоем! Вот сейчас обласкаем! Вот сейчас переоденем! Как же мне тебя назвать?
Мысленно ухмыльнулся от женского сюсюканья, столь странного рядом с палаткой, из которой доносились стоны раненых, да еще на фоне не стихавшей за стенами ружейной трескотни.