Большой концерт (СИ)
Я зашел в спальню.
Кровать с балдахином была настолько велика, что я не сразу разглядел в полумраке женскую фигуру. Желания Стасси можно было не уточнять, она решила пойти ва-банк.
А я… растерялся. Замер у входа, не осмеливаясь сделать и шагу.
— Так, ты тут разбирайся, а я пойду, — деликатно самоудалился Дядя Вася.
Его слова вывели меня из оцепенения, я рванул ворот мундира с такой силой, что пуговица выстрелила куда-то в угол, дзынькнув о металл. Туда же полетел и сам мундир, а следом вся остальная одежда, и вот я уже сжимал Стасси в объятиях и покрывал ее поцелуями.
Но…
— Мне щекотно! — уперлась она в меня ручками.
Первый раз в жизни я проклинал свою гордость, свои щекобарды! Однако, если желания мужчины и женщины совпадают, их ничто не остановит. После нескольких экспериментов мы нашли обоюдно комфортные способы наслаждаться друг другом.
Ее губы заставили позабыть обо все на свете, мои глаза видели все и не видели ничего, кровь стучала в висках, пыл нарастал — я терпеливо привлекал Стасси к себе, а она то ускользала, то приникала ко мне, смелела, покорялась все более и более откровенным ласкам. Ее неопытность любовницы подкупала своей невинностью, распаляла, мне хотелось быть учителем и подопытным кроликом своей ученицы — вместе у нас получалось все лучше и лучше, наконец, мы достигли финала, сладкая истома разлилась по моему телу, а Стасси била легкая дрожь — какое блаженство чувствовать себя Мужчиной!
— Как хорошо, — прошептала Стасси.
Раскинувшись на огромном ложе, мы постепенно приходили в себя. Моя рука продолжала ласкать стройное, как тростиночка, тело, ее талию, казалось, можно было заключить в кольцо из ладоней.
— Налей вина, — она слабо показала рукой за изголовье.
Бутылка шампанского на льду в серебряном ведерке — что лучше него подойдет, чтобы отпраздновать победу, восстановить силы и страсть?
День разгорался, солнце все смелее прорывалось сквозь решетчатые ставни, воюя с таинственным полусумраком спальни, открывало мне все новые и новые подробности — небольшую крепкую грудь, точеную ножку с аккуратными пальчиками, изящный изгиб бедра… Мы не торопились покинуть постель. Мы думали лишь о любви, и шампанское оказалось кстати.
Время летело незаметно, нам не хотелось разрывать объятий. Словно потерпевшие кораблекрушение, дождавшиеся спасительного дождя, мы пили и пили друг друга, понимая, что очень скоро все закончится, что жизнь безжалостно разлучит нас.
— Меня окружают люди, прикрывающие свое ничтожество громкими титулами, — с горечью сказала Стасси в перерывах между ласками. — Порой я испытываю к себе глубокое отвращение, доходящее до ненависти — какую пустую жизнь я веду, бесцельную, праздную, лишенную надежды. От меня ждут лишь одного — наследника. Стельная корова в золотых яслях — вот мой удел. Такое отчаяние порой накатывает, такое желание вырваться из реальности этого кошмара… Невозможно.
Я поцеловал ее голову и внезапно уловил тонкий аромат духов. Он напомнил мне о маме, о ее нежности и заботе. О том, как она при всяком удобном случае отправляла мне ящичек с набором одеколонов, хорошо зная о моей тайной слабости. Это воспоминание вызвало желание поделиться со Стасси своей бедой. Она приняла его безропотно, несмотря на неуместность, обвила меня руками, осыпала лицо поцелуями, принося успокоение. Мы начали с того, что подарили друг другу тела, а закончили тем, что открыли свои раны. Все барьеры рухнули. Почти… Мы все еще оставались скованы законом, долгом и церковью. И с этим ничего поделать нельзя. Нам не суждено быть вместе — надо мной тяготеет церковный приговор, пожизненное безбрачие*, а про герцогиню и не о чем говорить, ее путы покрепче стальных цепей.
* * *
Пожизненное безбрачие — церковный приговор, вынесенный Скобелеву при разводе с кн. Гагариной, ибо он взял вину на себя.
О чем я думаю? К чему мечтания о невозможном? Ребяческая наивность — таков мой удел в любви, если верить друзьям.
Ближе к вечеру пришел голод. Можно было бы его утолить, приказав слугам накрыть ужин в столовой, но Стасси хотела другого.
— Ты похитил меня, мой Робин Гуд, и теперь обязан кормить в самых злачных местах Ментона. Хочу в тратторию! — она покинула кровать с божественной кошачьей грацией и потянулась за одеждой.
— Тебе не нужно возвращаться?
— Наплевать, — сверкнула Стасси зелеными глазами. — Совру, что застряла в Монако, или еще что-нибудь придумаю. Траттория! И обязательно с макаронами. Я научу тебя, как их едят в Палермо и Неаполе.
Искомая едальня — и безопасная, ибо вряд ли тут можно наткнуться на знакомых! — нашлась неподалеку, и, конечно, «злачной» ее могли назвать лишь утонченные аристократы — Стасси волне удовлетворили низкие потолки, закопченные стены и глиняная посуда, чтобы считать, что приключение состоялось. Как по мне, французским итальянцам можно позавидовать — приличное заведение для местных торговцев с весьма достойным ассортиментом. Нам подали омлет с трюфелями из Пьемонта, сезон которых только начался, лапшу с соусом песто, лигурийский сыр, пышный домашний хлеб, ароматное оливковое масло и кувшин домашнего вина. Стасси так осмелела, что сняла вуаль и, дурачась, показывала мне, как неаполитанцы с присвистом всасывают в рот макаронины. Мы хохотали с набитым ртом, позабыв о манерах.
Но когда мы добрались до лимонного пирога, Дядя Вася прервал нашу идиллию:
— Миша! Человек у входа, наблюдает за вами.
Я периодически оглядывал зал, но, увлеченный Стасси, лишь скользил взглядом по посетителям таверны, а оказывается, моя чертовщина бдила и замечала все, что видели мои же глаза. Упомянутый генералом человек явно выделялся на общем фоне лохматой бородой, свисающими до плеч космами и характерной красной блузой гарибальдийцев, воротник которой предательски выглядывал из-под потрепанного длинного плаща. Заметив, что я начал на него коситься, он быстро допил свое вино, бросил на стол мелкие монеты и исчез.
Что ему от нас было нужно? Я не придал значения этой встречи и, как оказалось, совершенно напрасно.
* * *
Два дня безоблачного счастья пролетели как один час, мы позабыли обо всем и даже пропустили вечерний поезд из Вентимильи, на котором Стасси собиралась вернуться в Канны. Она нисколько не расстроилась:
— Франц ни о чем другом не думает, кроме как о своем здоровье, и привык к моим отлучкам. Еще одна ночь в твоих объятьях — о чем еще мечтать?
С объятиями не задалось, в ночной тишине, когда, казалось бы, все слуги давно разошлись, снизу послышался какой-то шум — стуки, звон стекла. Я всполошился:
— Побудь наверху, дорогая, я схожу проверю.
Стасси беззаботно рассмеялась, но спорить не стала.
Я накинул рубашку, взял в руки спиртовую лампу и двинулся к лестнице.
На площадке замер, прислушиваясь. Тишина, лишь моя тень металась по стене, покрытой штукатуркой под каррарский мрамор.
Двинулся по ступеням вниз, вступил в столовую. Мне послышалось чье-то дыхание, поднял лампу повыше и… уткнулся взглядом в дуло пистолета. Его держал в руках сидевший в кресле смуглый молодой человек атлетического сложения, с высоким лбом под непокорной шапкой кудрявых волос и с неряшливой бородой. Вся его фигура дышала решимостью и спокойствием. Взгляд выдавал человека хладнокровного, привыкшего к опасности, риску, к смерти — такой нажмет спусковой крючок без малейших раздумий.
У него был напарник, тот самый лохматый-бородатый, который разглядывал наш со Стасси обед в траттории. Угрюмый тип все в том же плаще, но нацепивший широкополую шляпу, он зашел сбоку и молча ткнул мне в бок револьвером.
— Вы воры, бандиты? — спросил я по-итальянски, стараясь не выдать волнения.
— Вы ошиблись, генерал, — из кресла донесся ответ на чистом русском. — Меня зовут Сергей Кравчинский.
Я поставил лампу на стол около фруктовой вазы, наполненной апельсинами и яблоками.