Патология страсти

– Да, мам! – Кричу в ответ, стараясь придать голосу максимально нейтральный тон.
– Опять в клуб? – Голос матери становится выше, в нем слышится тонкая, но стальная нотка тревоги и неодобрения, которую я знаю наизусть. – Амели, ты знаешь, что я об этом думаю. Это небезопасно. У тебя экзамены на носу.
Я хватаю со столика маленький клатч, сую в него телефон, карточки и помаду. Каждое ее слово – это шип, цепляющийся за мою кожу, пытаясь остановить, удержать, подчинить. Семь лет назад, когда отец просто исчез, не оставив ни записки, ни прощального взгляда, она стала такой. Ее гиперопека и нездоровая тревога – это ее способ бороться с собственным страхом потери, но я не хочу быть заложницей ее травмы.
  
Я спускаюсь по лестнице. Она уже стоит внизу, у подножия, скрестив руки на груди. Ее глаза пробегают по мне сверху вниз, задерживаясь на открытой спине, на длине платья. В ее взгляде – целая гамма эмоций: страх, осуждение, искорка отчаяния.
– Это слишком коротко, Амели. И слишком открыто. Там опасно. Алкоголь. Мужчины…
– Мам, мне двадцать один. Я взрослый человек, – говорю я, стараясь сохранять спокойствие, но мои нервы натянуты до предела.
– Ты моя дочь! – Выпаливает она, делая шаг ко мне. – И я несу за тебя ответственность. Как ты можешь так себя вести? После всего, что…
Она не договаривает, но я знаю, что она имеет в виду. «После всего, что произошло с твоим отцом». Как будто его исчезновение – это мой грех, моя вина, и теперь я должна расплачиваться своей свободой.
– Ты никуда не пойдешь, если ты не переоденешься, – ее голос становится жестким, абсолютным. Она смотрит на меня так, будто я еще ребенок, которого можно запереть в комнате.
В этот момент что-то лопается внутри меня. Все годы запретов, удушающей заботы, невысказанного обвинения, страха – все это вскипает. Я смотрю на нее, на ее лицо, искаженное тревогой, и мне становится противно. Не от нее. От себя. За то, что я позволяла этому продолжаться так долго. За то, что не могла дышать.
– Знаешь что, мам? – Мой голос звучит неожиданно холодно и твердо. Я делаю шаг назад, инстинктивно увеличивая дистанцию. – Иди к черту.
Ее глаза расширяются. Она никогда не слышала от меня такого. Ни разу. Ее рот приоткрывается, чтобы что-то сказать, но слова застревают.
Я разворачиваюсь, чувствуя, как мое сердце колотится в груди, но впервые за долгое время – не от страха, а от силы. Хватаю ключи со столика в прихожей.
– Я ухожу. И не жди меня, – бросаю через плечо, не оборачиваясь.
Звук закрывающейся двери грохочет в тишине дома. Я выбегаю на улицу, и прохладный ночной воздух бьет в лицо, лаская открытую спину. Чувствую прилив свободы – чистой, острой, почти болезненной. И где-то в глубине души – легкий укол вины, но он быстро тонет в шуме собственного бунтующего сердца. Сегодня я танцую. Сегодня я дышу.
Я буквально врываюсь в клуб, и волна басов тут же обрушивается на меня, заглушая все мысли о маме и ее истерике. Вот он, воздух свободы. Не клубок из вины и страха, а чистое, пульсирующее возбуждение. Я пробираюсь сквозь толпу, ищу глазами знакомое лицо. Вон она, Элара! Стоит у бара, ее волосы цвета воронова крыла сияют в свете стробоскопов, а на губах играет предвкушающая улыбка. Она уже ждет меня.
– Амели! – кричит она, перекрывая музыку, когда я подхожу. Она обнимает меня так крепко, что я чувствую, как легкие сжимаются, но это приятное ощущение. – Наконец-то! Что будем пить?
– Самое крепкое, что у них есть, – отвечаю я, пытаясь перекричать диджея, и бросаю взгляд на ее уже полупустой бокал с чем-то ярко-голубым.
Мы заказываем. Я беру себе Лонг-Айленд, Элара – еще один какой-то космический коктейль. Бармен, высокий парень с пирсингом, ловко смешивает напитки, и вот уже два бокала стоят перед нами. Я хватаю свой, делаю большой глоток. Жидкость обжигает горло, но тут же растекается теплом по венам, смывая остатки напряжения. Это не просто выпивка, это нектар моей бунтующей души. Элара тоже быстро осушает свой бокал, и мы переглядываемся. В ее глазах пляшут озорные огоньки.
– На танцпол! – кричит она, и я киваю, уже чувствуя, как музыка проникает под кожу.
Она хватает меня за руку, и мы ныряем в гущу танцующих тел. Здесь царит своя атмосфера – смешение пота, парфюма и какой-то дикой, первобытной энергии. Я закрываю глаза, позволяя ритму поглотить себя. Мое тело двигается само по себе, отбрасывая прочь все мысли, все запреты. На секунду я забываю обо всем на свете.
Когда я открываю глаза, мой взгляд скользит по лицам в толпе, и тут я его вижу. Он стоит чуть поодаль, на границе света и тени, высокий, с темными волосами, которые падают на лоб, и острым, пронзительным взглядом. Это Маркус. Тот самый Маркус, что на пару курсов старше меня. Он всегда был недосягаемым, каким-то отстраненным. И сейчас он смотрит прямо на меня. Или мне так кажется.
Мое сердце делает кульбит. Он идеален. Идеален, чтобы доказать маме, что я взрослая. Идеален, чтобы доказать себе, что я могу быть кем угодно.
Я начинаю двигаться медленнее, изящнее, направляясь в его сторону. Мои бедра покачиваются в такт музыке, мои глаза не отрываются от его. Он замечает это. Уголок его губ чуть приподнимается в легкой, почти незаметной усмешке. Вызов принят.
Я подхожу ближе. Наши тела почти соприкасаются в этой толпе. Я приподнимаюсь на носочки, чтобы шепнуть ему на ухо, мой голос – низкий, хриплый от музыки:
– Не думала, что увижу тебя здесь, Маркус.
Он наклоняется, и я чувствую его дыхание на своей щеке. Его взгляд скользит по моему платью, по открытой спине. Я ловлю этот взгляд, чувствуя прилив уверенности.
– Мир тесен, Амели, – говорит он, и его голос глубокий, спокойный.
Я улыбаюсь, прижимаюсь ближе, позволяя своей руке на секунду коснуться его предплечья. Электрический разряд. Я поднимаю глаза, смотрю прямо в его.
– Хочешь потанцевать? – спрашиваю, пытаясь придать голосу максимально соблазнительный тон.
Он смотрит на меня. Долгая, секунды три, пауза, которая кажется вечностью. Затем он чуть заметно качает головой. Его глаза ледяные.
– Нет, спасибо, – сухо произносит он и, не говоря больше ни слова, отворачивается. Он делает шаг в сторону, к другой девушке, что стоит рядом, блондинке с длинными волосами, которая улыбается ему легко и беззаботно. Он берет ее за руку, и они растворяются в толпе.
Мой мир рушится. Горячая волна стыда и ярости захлестывает меня. Как он мог? Кто он такой, чтобы так меня отшить? Мое сердце бешено колотится, а кровь вскипает. Это уже не просто вечеринка. Это личное. Маркус, моя мать, весь мир – они все против меня.
Я не могу дышать. Ярость обжигает изнутри. Мне плевать на Элару, на музыку, на кого угодно. Я разворачиваюсь и, расталкивая людей, буквально вылетаю из клуба. Мне нужен воздух. Мне нужно уйти отсюда.
Я вырываюсь на ночную улицу. Прохладный воздух бьет в лицо, но не остужает моего пыла. Руки дрожат. Я запускаю руку в клатч, нащупываю пачку сигарет, которую взяла назло маме. Достаю одну, сую в рот. Руки немного дрожат, когда я достаю зажигалку. Щелк, еще щелчок. Огонек вспыхивает, почти касаясь кончика сигареты.
В этот момент я чувствую резкое движение. Быстрая рука, как змея, выхватывает сигарету прямо у меня изо рта.
Я замираю, глаза широко распахиваются от шока. Огонек зажигалки дрожит в моей руке, освещая пустое пространство, где только что была сигарета. Я поднимаю взгляд, чтобы посмотреть, кто посмел… но все слова возмущения застревают в горле.
– Какого черта?! – вырывается из меня и мои глаза расширяются, но не от шока, а от узнавания. Передо мной стоит он. Молодой мужчина, лет двадцати шести, с короткими каштановыми волосами, которые сейчас чуть растрепаны, и глубокими карими глазами, что смотрят на меня с какой-то странной смесью недовольства и чего-то еще, что я не могу разобрать. Его губы сжаты в тонкую линию. Он держит мою сигарету, которую только что выхватил.