Рассвет с Рыцарем-Волком (ЛП)
Поворачивая голову и совершая движения корпусом, я пытаюсь вернуть это ощущение. Но, похоже, мне не удается ухватить его снова. Я отхожу от Эвандера, надеясь, что без его присутствия у меня прояснятся чувства.
— Что такое?
Я даже не заметила, как он вернулся в человеческий облик.
— Мне показалось, я что-то почувствовала.
— Что-то? — повторил он со слышимой ноткой беспокойства в голосе.
— Мне показалось, это дух, — быстро говорю я, чтобы развеять его страхи.
— А. Дух чего?
— Я не уверена. Что-то взбалмошное. Птица? Жук? Ветер? Может быть… Он был слабым и исчез без предупреждения. Потом снова появился… потом снова исчез. — Я вытаскиваю бабушкины нитки и направляюсь к ближайшему дереву. Преследование продолжалась дольше, чем я думала, и мой последний ориентир находится на опасном расстоянии. Обвязав короткий золотой отрезок вокруг нижней ветки, я тяжело вздыхаю.
— Мы еще найдем его, я уверен, — оптимистично говорит Эвандер.
Нити в моем маленьком фолианте продолжают смотреть на меня. Осталось еще приличное количество… но рано или поздно они закончатся. Придется делать еще, без бабушки.
— Что это? — Опавшие ветки и листья хрустят под ногами Эвандера, когда он делает шаг ближе.
Я все еще не поворачиваюсь. В горле поселилось легкое чувство тошноты, мешающее говорить. Эвандер приближается, но я представляю себе не его. Вместо него — бесформенная тень безликого серого цвета. Эта масса преследует меня уже несколько недель, подкрадываясь всякий раз, когда я меньше всего этого ожидаю. Она обвивает мое горло и сердце. Пытается приковать мои ноги к земле корнями, пронизывающими мясо между пальцами. Она тяжелая и в то же время такая бесплотная, что я могу почти, почти забыть о ее присутствии. Особенно когда я настаиваю, что все в порядке, и сосредоточиваюсь на чем-то другом.
— Фаэлин? — Теперь он стоит прямо за мной. Его руки ложатся мне на плечи, отрывая меня от мыслей.
Я качаю головой, возвращаясь в настоящее.
— Прости, нам нужно идти дальше.
— Нет. — Он не двигается с места, снова кладет руки мне на плечи, когда я поворачиваюсь.
— Нет? — Я морщусь и поджимаю губы. Мне становится трудно дышать, и я сглатываю. Его обеспокоенное выражение лица только усиливает мое напряжение.
— Нет, — повторяет он снова, уже мягче. — Скажи мне, что стало причиной твоего волнения?
Я тяжело вздыхаю, оглядываясь на фолиант, который все еще лежит у меня в руках. Открыт. Смотрит на меня. То, что заставило эту скрытую тень проявиться.
— Мне придется сделать больше нитей — скорее раньше, чем позже, и это будет первый раз, когда я делаю их без бабушки, — признаюсь я, удивляясь тому, как спокойно говорю.
Его брови удивленно приподнимаются, но когда они оседают на место, на губах появляется легкая улыбка.
— Ты прекрасно справишься, я уверен.
Я провожу кончиками пальцев по нитям.
— Она так многому меня не научила. Я прожила с ней целую жизнь, и этого времени было недостаточно.
— Мы могли бы провести с пожилыми людьми всю свою жизнь, но все равно ощущать, что у нас не успели перенять их жизненный опыт. К тому моменту, когда мы сами станем мудрыми и сможем по достоинству оценить их знания, их жизненный путь уже подойдет к концу, — говорит он тяжелым тоном. В этих словах звучит знакомая грусть.
Он тоже потерял всех, кто был ему дорог. Ему знакома эта боль. Если кто и может понять, так это Эвандер, не так ли? И все же я не могу найти в себе силы продолжать говорить.
— Но я уверен, что тебе не о чем беспокоиться.
— Не то чтобы я беспокоилась о том, чтобы сделать все правильно… — пробормотала я.
— Тогда в чем же дело?
Я закрываю фолиант для шитья и кладу его обратно в сумку. Но я все еще не могу заставить себя посмотреть на него. Может, поможет медленный и спокойный вдох?
Нет. Я все так же нервничаю, как и раньше.
— Фаэлин…
— Я буду делать это одна. — Я поворачиваю лицо в его сторону, чувствуя себя уязвимой, как только наши глаза встречаются. Я отдала этому мужчине свое тело и — осмелюсь ли я это признать? — частички своего сердца. Но эта часть меня не из приятных. К ней трудно прикоснуться. Я боюсь предлагать эту часть себя ему на суд. — Она всегда была рядом; с того момента, как я сделала свой первый вдох, она была рядом. Она принесла меня в этот мир, когда я покинула тело матери. Она обнимала меня, когда я оплакивала ее потерю. Это первые несколько недель-месяцев, когда я была без нее.
Его руки обхватывают мои плечи, и он притягивает меня к себе. Эвандер ничего не говорит. Молчание просится наружу.
— Мне не чуждо горе: моя мать умерла, когда я был совсем маленьким. Она ушла в лес и не вернулась, — торопливо говорю я, дыхание перехватывает почти на каждом слове. — Я знаю, что она умерла — она бы не оставила нас. Пришло известие о ее кончине. Мы оплакивали ее вместе.
— Вместе, — повторяет он, подчеркивая это больше для меня, чем для себя.
Вместе. Это слово продолжает звучать во мне. Все громче и громче, а не мягче.
— Да… она всегда была рядом со мной. И я знала, что она уйдет. Я знала, что конец наступит, как наступает он для всех нас… Она не хотела бы, чтобы я горевала — она говорила мне об этом, — и я изо всех сил стараюсь быть сильной, но…
— Ты сильная, — шепчет он мне на ухо. — Горе — это не простой и не быстрый процесс. Каждая потеря бьет по нам по-разному.
— Но я оплакала ее, я попрощалась с ней. — Я закрываю глаза, пока мои руки крепко обхватывают его талию, сжимая мои локти. — Почему же этот покров смерти продолжает преследовать меня?
— Боль проявляется так, как мы меньше всего ожидаем, в то время, когда мы меньше всего ожидаем. — Он нежно целует меня в висок.
Это нежный жест, который шепчет мне: Эвандер заботится о тебе. Несмотря на все мои усилия, на глаза наворачивается несколько слезинок. Я делаю взволнованный вдох, пытаясь взять себя в руки. Но почему-то кажется, что от этого становится только хуже. Еще больше слез.
Он тоже стал мне дорог. Я прижимаю его к себе еще крепче, как будто могу удержать это осознание в безопасности и прижать к сердцу, не позволяя ему вырваться наружу. Заботиться небезопасно. Небезопасно для моего хрупкого сердца. Небезопасно и для нас, когда мы вернемся в волчье логово.
— Все в порядке, Фаэлин, — успокаивает он, поглаживая меня по волосам. — Все в порядке.
— Когда… когда Аврора освободится, она тоже уйдет. Все, кого я когда-либо любила, ушли задолго до того, как я была готова. — Из-за слез, с которыми я пытаюсь справиться, слова путаются. Эвандер вздрагивает. К нему возвращается способность соображать. О чем я думаю? Он пережил гораздо худшее, чем я. — Эвандер, я…
Его хватка ослабевает, руки возвращаются на мои плечи, и он отстраняется. Я ожидаю увидеть выражение отвращения. Гнева, что я могу быть так невнимательна к нему и его боли.
Но на его лице нет такого выражения. Вместо этого Эвандер поджимает брови, что выглядит почти как боль. Как будто он каким-то образом является причиной моей боли. Гнев был бы проще, чем чувство вины.
— Я буду там, — говорит он, прежде чем я успеваю произнести хоть слово извинения за свое небрежное отношение к его страданиям.
— Что? — шепчу я.
— Я буду там, — повторяет Эвандер с ударением. — Я буду рядом, когда ты попрощаешься с Авророй. Я буду рядом, когда тебе понадобится прясть больше нитей и красить их в чанах с куркумой и сосной. Когда кончики твоих пальцев окрасятся в желтый цвет, а от тебя две недели будет вонять луковой шелухой. — Он мягко, почти печально усмехается. — Я буду рядом, когда ты наденешь на них петли после высыхания, и я буду рядом, когда тебе понадобится начать процесс заново, с весенней свежей шерстью.
— Эвандер… — Я не могу сформулировать ответ. То, что он говорит, едва уловимо для меня. Я понимаю слова… но смысл. Что он имеет в виду?
— Пока ты этого хочешь, я буду рядом с тобой.