Современный зарубежный детектив-9. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)

— Если русские собираются повернуть это дело в свою пользу, местом действия они не выберут территорию делового центра на острове Картуха, где слишком густая охрана. Если это произойдет, то это будет в отеле.
— Может быть, нам стоит позаботиться о подкреплении, — сказал Рамирес. — Без этого проклятого Эльвиры мы сами вызвать людей не можем.
— Подкрепление можно получить только через него. А пока мы будем докладывать ему и объяснять, что к чему, совещание уже закончится, — возразил Фалькон. — А потом, русские бряцать оружием не станут. Это же не бандитская разборка. Они просто станут шантажировать консорциум, давить на бизнесменов. А те люди интеллигентные, их запугать ничего не стоит. Мы тоже должны действовать потише. Если у русских имеются свои люди в Гражданской гвардии, то и в полиции у них должны быть агенты.
  
— Я думал только о том, чтобы усилить охрану отеля, чтобы мэр мог спокойно провести совещание и тихо-мирно подписать контракт, — сказал Рамирес. — Мафия тогда и не сунется, и мы не подвергнем риску наших людей.
— Отличный план при условии, что сделка совершенно законна, — сказал Фалькон. — Но участие в ней Алехандро Спинолы заставляет в этом усомниться.
— Как, ты думаешь, воспримут комиссары Эльвира и Лобо коррупционный скандал такого масштаба, когда о нем станет трубить пресса?
— Плохо воспримут, — отвечал Фалькон. — Но меня в этом сценарии особенно привлекает то, что шантаж, видимо, будут осуществлять первые лица бандитской группировки — Виктор Беленький, а возможно, даже и сам Леонид Ревник. И мы получаем шанс одним махом накрыть основных игроков, уличив их в действительно крупном преступлении, вместо того чтобы тягать их за отмывание денег или незаконное предпринимательство. А как следствие, я думаю, мы разрешим и загадку севильского взрыва.
— Правильно. Я и забыл. Все это взаимосвязано, — сказал Рамирес. — Ты сейчас где?
— Подъезжаю к Севилье. И прямиком в управление. Если будут какие-то новости — звони.
Дав отбой, он выехал под палящее солнце. Что-то продолжало его смущать в их с Якобом разговоре, но выудить это из памяти и понять, что это такое, ему было недосуг. А потом, дело было не столько в словах, сколько в некоем подспудном и плохо осознанном чувстве, которое вызывал в нем Якоб.
На отрезке кольцевой дороги, ведущей с востока в западный район Севильи, было большое движение, и ему пришлось сосредоточить все свое внимание, и именно в этот момент «голос» ничего лучшего не придумал, как позвонить.
— Ну как продвигается дело с оставшимися дисками?
— Я сейчас еду в управление. Узнаю, что там слышно у компьютерщиков. Возможно, диски уже и освободились.
— Мы смогли выполнить все ваши условия, — сказал голос.
— Что? Поймали всех зачинщиков севильского взрыва? Включая и Никиту Соколова и его дружков? — Фалькон не мог себе этого вообразить. — Ушам своим не верю!
— Все обстоит именно так, как я сказал. Операцию «Юрий Донцов» можно считать завершенной.
— А что с самим Юрием Донцовым?
— Исчез.
— Это не значит «ликвидирован»? — спросил Фалькон. — Имейте в виду, что у нас имеются информаторы и ваша организация у нас на крючке.
— Юрий Донцов понял, к чему все клонится, и решил, что исчезнуть предпочтительнее, чем другое. Хотя и другое лишь вопрос времени.
— Мы допросим всех людей, которых вы выловили по нашей просьбе.
— Допросите? Зачем? Они прибудут к вам с уже записанными признательными показаниями.
— Нам придется удостовериться в том, что вами присланы действительно те самые люди, — сказал Фалькон. — А их признания должны будут удовлетворить суд.
— Вы не только требуете слишком многого, инспектор, вы требуете невозможного, и вы невыносимы.
— Управление и компьютерный отдел работают не покладая рук, расшифровывая диски. Привлечены математики и Интерпол, дело идет к тому, чтобы привлечь и спецслужбы.
В управлении полиции он сразу же направился к компьютерщикам. Работа с дисками еще была в полном разгаре, и заметных успехов не наблюдалось. Связались с НРЦ, обещавшим прислать специалиста взглянуть на эти диски. Фалькон поднялся к себе, сел за стол. Все та же схема на стене — господи, как ждет не дождется он того момента, когда можно будет снять, сорвать эту проклятую схему. Она мучит его, вызывает уныние. Об этом как раз и говорила Алисия Агуадо на их последних сеансах — что воспоминания о прошлом вызывают уныние, вгоняют в депрессию. Но разве можно отринуть прошлое? Кто мы, если у нас нет прошлого? Фалькон всегда полагал, что если в прошлом много радости, то его не грех и вспомнить. Агуадо возражала ему: воспоминания о прошлых радостях ничему не учат до того момента, пока человек не подвергает прошлое сомнению, осознавая всю относительность былого счастья. Фалькон сдался в этом споре. Жизнь, не подвергнутая осмыслению и оценке, прожита зря, говорила Агуадо.
— Все размышляешь, инспектор? — спросил Пабло. Он стоял, подпирая дверной косяк.
— А я все думал, что-то ты поделываешь? — сказал Фалькон.
— Мотаюсь с вокзала на вокзал. Я из Мадрида прилетел с одним из наших программистов-шифровальщиков. Ты больше нам не звонишь, Хавьер, так что мне приходится самому тебя выискивать и принуждать к общению.
— Я вовсе не избегаю тебя, — возразил Фалькон. — Просто я очень занят.
— Сегодня пришлось даже в Осуну съездить, прокатиться туда и обратно.
— Ты за мной следишь или за ним?
— За ним, конечно, — сказал Пабло. — Ты не представляешь угрозы.
— Как не представляет ее и Якоб, — парировал Фалькон, после чего вкратце рассказал Пабло о душевном состоянии своего подопечного и его мечте когда-нибудь в будущем сбросить маску.
— Такие агенты, как Якоб, неизбежно проходят через эту фазу, — сказал Пабло. — Нас в этом отношении тренируют, но многие все равно не выдерживают и, так или иначе, спотыкаются возле этой преграды. Ведь это не игрушки, которые можно запаковать и убрать с глаз долой. Не выдуманная реальность, какую наблюдаешь в кино или читая увлекательный роман. Тут всю жизнь свою надо переиначить, а мало кто способен безболезненно это сделать, мало кому это подойдет. А если даже и подойдет, обязателен этот период… шатаний и даже мучений. Прощание с прошлой незамысловатой жизнью всегда грустно, сопряжено с беспокойством, депрессией, гневом, даже отчаянием — словом, со всем тем, что мы переживаем, расставаясь с кем-то или чем-то важным для нас. И единственное, что тут может помочь, — это замена нашей утраты некой целью, тем, что придает жизни направление.
— Ну а что происходит с такими людьми, как Якоб, когда это направление или цель, которую они в себе культивируют, лелеют и оберегают, вдруг исчезает?
— Ты хочешь сказать, исчерпывает себя, потому что достигнута?
— Ответить так было бы проще, но я имею в виду другое. Я хочу сказать, что теперь он принял решение и заново обрел уверенность, но он всего лишь одиночка, со всех сторон окруженный врагами. Его будут постоянно подвергать испытаниям. С потерей семьи он уже примирился. Все, что у него осталось, — это цель, но постоянные ложь и притворство неизбежно приводят к выхолащиванию и цели.
— Неизбежно?
— Мы же не о работе его говорим, Пабло. Не о его профессионализме, смекалке, организаторских способностях и навыках, а о том, что составляет сущность личности.
— Ты имеешь в виду душу? — с улыбкой сказал Пабло.
— Да, наверно, это я и имею в виду… хоть и не совсем понимаю, что такое эта «душа». Но чем бы она ни была, ее надо питать, а это обычно делает окружение, люди, которые тебя любят и которых любишь ты. Так вот этого источника Якоб лишен; и остается только задаться вопросом: как долго может просуществовать «душа», подпитываясь, скажем, одной лишь необходимостью мстить?
  
— Думаю, достаточно долго.
— Пока не рехнешься, — сказал Фалькон и откинулся в кресле, внезапно почувствовав усталость от этой беседы. К чему это все? Любые слова и язык ограниченны, что и показали их рассуждения о «душе».