Современный зарубежный детектив-9. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)

  
11
 
Суббота, 14 апреля 2001 года 
— Он попал в точку, этот сеньор Бразо, — сказал Рамирес. — Слишком уж это прозрачно, но убийцей мог быть один из его работников.
— Только если верна вторая версия, то есть если Элоиса Гомес впустила убийцу в квартиру, — заметил Фалькон. — Если бы он проник внутрь с помощью подъемника, то после полудня его не оказалось бы на работе. Нам придется опросить всех грузчиков и посильней нажать на девчонку.
  
— Знаете, что мне не нравится в этом парне? — спросил Рамирес. — В нашем убийце?
Фалькон не ответил. Он пристально смотрел на мелькавшие за окном машины бары и кафе, пока они катили по улице Сан-Хасинто, возвращаясь к реке через Триану. Его внезапно охватило уныние оттого, что расследование скатывалось до уровня каких-то бытовых мелочей, с которыми сталкиваются в транспортных компаниях.
— Он везучий, — закончил свою мысль Рамирес. — Он очень везучий, старший инспектор.
— Будем надеяться, что он делает на это ставку, — отозвался Фалькон, раздраженный и мрачный. Его пробирала нервная дрожь от кофе на пустой желудок, а недосып и отсутствие сдвигов в деле портили ему настроение. Его люди, обшарившие весь квартал Ремедиос, не нашли никого, кто бы вспомнил хоть грузовик с подъемником.
— Что вы имеете в виду, старший инспектор?
— Люди, полагающиеся на удачу, продолжают полагаться на нее и после того, как она их оставила. Как игроки, — пояснил Фалькон. — Это, по существу, недомыслие.
— Вы на что-то намекаете, старший инспектор?
— Вовсе нет.
— Вы думаете, он не остановится? Этот убийца.
— Не знаю.
— Думаете, он еще раз захочет попытать счастья… посмотреть, как далеко может зайти?
Фалькон не любил это в Рамиресе. Сидевший в нем профессиональный сыщик никогда не знал отдыха, постоянно наблюдал, цеплялся за слова, переворачивал фразы. А теперь применил свои штучки к нему.
— Вы говорите о «нем», — заметил Фалькон, уводя его в сторону, — но ведь мы даже этого еще не установили.
Когда они пересекли мост Изабеллы II и двинулись на север вдоль восточного берега реки к монастырю Святого Иеронима и кладбищу, Рамирес ухмыльнулся.
— Вам не кажется, старший инспектор, что мы сейчас даром теряем время?»
— Нет, не кажется. А где, по-вашему, нам следует искать? Мы ничего не нашли там, где, казалось, должны были бы, — ни на трупе, ни в квартире, ни внутри здания, ни снаружи, ни в транспортной компании — нигде.
— Вы знаете, что я звонил вам вчера? — спросил Рамирес, меняя тему.
— Я получал сообщения только сегодня утром.
— Просто я подумал, что вы были правы, старший инспектор, — сказал Рамирес.
Фалькон посмотрел на него долгим открытым взглядом, словно бы любуясь видом на комплекс «Экспо-92» и «Isla Mdgica», [40] живописно возвышавшийся над ленивой свинцово-серой рекой. Рамирес никогда никого не считал правым, а своего шефа и подавно.
— Способ действительно слишком замысловатый, — пояснил Рамирес.
— Для заурядного убийства на почве бизнеса, вы это имеете в виду?
— Да.
За какую-то долю секунды в голове у Фалькона выстроилась цепочка беглых наблюдений. Сегодня Рамирес был настроен миролюбивей обычного. Он действовал с ним заодно в «Мудансас Триана». Он взял на себя прораба, более близкого ему по духу. Он четыре раза звонил Фалькону в официальный выходной. Он не скрыл, что встречался с Элоисой Гомес, и признал, что его напористость, возможно, помешала им получить ценную информацию. Он сказал, что он, Хавьер Фалькон, прав.
— Вам известна процедура, — заговорил Фалькон. — Мы не имеем права бездействовать. Нам нечего было предъявить Кальдерону, кроме Консуэло Хименес и Элоисы Гомес. Первая — весьма непростая искушенная дамочка, располагавшая и реальной возможностью, и средствами; вторая имела возможность, но разговаривать с нами не пожелала. Наша задача — разрабатывать версии и, если они не подтверждаются очевидными фактами, постепенно и мягко выжимать эти факты из свидетелей и подозреваемых или раскапывать их… даже в таких гиблых местах, как кладбища и адресные книги.
— Значит, вы все-таки сомневаетесь, что эти копания могут продвинуть дело?
— Сомнения, конечно, у меня есть, но я все равно от них не откажусь, потому что там может всплыть что-то, что косвенно подтолкнет расследование.
— Типа?
— Типа того, о чем вы сообщили мне позавчера вечером. Как зовут этого… ну, который с «Пятью желудями»?
— Хоакин Лопес.
— Парни, которых уволила сеньора Хименес… они видели, как он беседовал с Хименесом. Но нам неизвестно о чем. Может, о чем-то важном, а может, о пустяках. Нам предстоит выяснить.
— И вы по-прежнему считаете, что это сделал псих?
— Любой дебил может превратиться в психа, если рушится весь его жизненный уклад.
— Но вся эта киносъемка, проникновение в квартиру, двенадцатичасовое ожидание…
— Мы до сих пор не убеждены, что он все проделал именно так. Я больше склоняюсь к тому, что «он» завязал отношения с этой девушкой, что «он» получил нужные ему сведения в «Мудансас Триана» и, воспользовавшись тем и другим, попал в квартиру.
— А что же за ужасы он прокручивал перед Хименесом?
— Ну, вообразить что-то подобное можно, — заметил Фалькон, сам в этом сильно сомневаясь. — Воображение творит чудеса, ведь так?
— Только не мое.
Это правда, подумал Фалькон, и ему вспомнилась Марта Хименес с ее испачканным подбородком и залепленной пластырем бровью. Рамирес был начисто лишен воображения. Ему суждено всегда оставаться простым инспектором, потому что он не в состоянии улететь в мечтах дальше, чем на одну ступеньку вверх. Его горизонты ограничены.
— А как вам кажется, инспектор, что он ему показывал?
Рамирес тормознул у светофора, крепко сжал руль и уставился на стоящую впереди машину, ожидая, когда она тронется с места. Он попытался направить свои мысли по непроторенному пути.
— То, что порождает ужас, — сказал Фалькон, — не обязательно кошмарно по видимости.
— Продолжайте, — буркнул Рамирес, зыркнув на него как на чудо заморское, но радуясь тому, что отпала необходимость фантазировать.
— Посмотрите на нас, детей цивилизации… Мы смеемся над каннибализмом, и слава богу. Мы всё перевидали… ничто нас не пугает, кроме…
— Кроме чего?
— Кроме того, что мы сознательно решили не знать.
— Разве такое можно себе представить?
— Я имею в виду вещи, которые нам известны о самих себе. Нечто очень личное, глубоко запрятанное; то, что мы никому не показываем и считаем никогда не случавшимся, потому что не в состоянии были бы жить с этим знанием.
— Я вас не понимаю, — сказал Рамирес. — Как это можно знать, не зная? Ахинея какая-то.
— Когда мой отец в шестидесятые годы переехал в Севилью, он познакомился с местным священником, который обычно проходил мимо его дома по пути в церковь в конце улицы Байлен. Мой отец не посещал церковь и не верил в Бога, но они часто сидели в одном кафе и, коротая время в спорах, очень сдружились. Однажды в три часа ночи отец работал в своей мастерской, как вдруг слышит, на улице кто-то надрывается: «Эй! Carbon! [41] Тебя подослали ко мне, признайся, ты, Франсиско Carbon?!» Это оказался священник, но уже не благостный, а злой и полупомешанный. Он стоял в порванной сутане, весь всклокоченный, и хлестал бренди прямо из бутылки. Отец впустил его в дом, и тот принялся куролесить во внутреннем дворике, проклиная себя и свою бесполезную жизнь. В то утро он раздавал причастие, и вдруг его осенило.
  
— Он утратил веру, — сказал Рамирес. — У них всегда так. Потом они ее вновь обретают.
— С ним все было гораздо хуже. Он заявил моему отцу, что вообще никогда не верил. Его карьера священника началась с обмана. Одна девушка не ответила ему взаимностью. Он взял и принял сан, назло ей, а вышло — назло себе. Больше сорока лет священник знал это, как бы не зная. Он был хорошим священником, но это не имело никакого значения, потому что в основании его карьеры была трещинка, крохотная ложь, на которой стояло все здание.