1000 Первая дочь (СИ)

Но где найти сил и решимости сопротивляться его напору?
Он перекатился на бок, обхватив меня за талию. Его расслабленный, но все еще ощутимо мощный член уютно устроился между нашими телами. Спиной я чувствовала тепло Алексиса. Он дышал мне в затылок, и от этого становилось немного щекотно и невообразимо приятно. Волна нежности и умиротворения прокатила по моему телу.
И незаметно для себя самой я заснула в крепких, надежных объятиях Алексиса.
А когда открыла глаза, утренний свет уже врывался в растворенное окно. Алексис нависал надо мной, опираясь на одну руку. Пальцами второй он нежно касался моих губ. Во взгляде его было столько нежности, что я побоялась утонуть в ней. Еще никогда он не смотрел на меня так.
— Все хорошо? — спросил он, видно, заметив, как увлажнились мои глаза.
— Более чем, — ответила я с улыбкой.
Его пальцы коснулись чувствительной кожи на моей шее. А потом он вдруг схватился за покрывало, с явным намерением скинуть его с меня.
Ужас застыл в моих глазах.
— Нет! — вскрикнула я, вцепившись в кусок ткани так, что побелели костяшки пальцев. — Пожалуйста, только не сейчас!..
  
Глава 15
 
Алексис
Так удивительно было проснуться рядом с девушкой. Раньше я не позволял себе подобных вольностей: воин не должен проявлять слабость. Закончив дело, полагается как следует выспаться, чтобы всегда быть готовым к встрече с врагом. Если понадобится, проснуться среди ночи и, не одевшись, но взяв меч, сражаться до последнего.
Но этой ночью во мне словно произошел какой-то надлом, и в образовавшуюся пропасть хлынули чувства, о которых я не подозревал прежде. Я не знал, как это дьявольски приятно, когда роскошное нежное тело обворожительной девушки прижимается к тебе во сне. Как она шепчет что-то, а ты успокаиваешь ее поцелуем. И она улыбается в ответ: ты этого не видишь в темноте, но чувствуешь, коснувшись уголков ее губ. Но важнее даже не это. А то, что ночью, будучи спящей, Майлин верила мне так, как не верила при свете дня.
— Тщ-щ… — сказал я ей тихо и прижал к себе. — Все будет хорошо, ничего не бойся.
И она приняла это за истину. Свернулась клубочком в моих объятиях и больше не шептала испуганно и не вздрагивала. А так и проспала всю оставшуюся ночь, доверительно прижимаясь и сводя с ума своей близостью.
Я же спал мало. Лежал с открытыми глазами, улыбаясь неведомо чему. Майлин так крепко прижималась, что сдерживать возбуждение казалось пыткой. Но я выдержал. И пусть запах полевых цветов, гладкая кожа Майлин и ее шелковистые волосы манили, как запретный плод, я помнил, что для нее это впервые. И не спешил продолжать, давая ей время восстановиться.
Вспоминая, с каким пылом она отдавалась мне, как чувственно отвечала на каждую ласку, я заводился все сильнее. Дошло до того, что я чуть не пообещал ей гораздо больше, чем можно пообещать рабыне. Признаться, впервые увидев ее без дурацких одеяний и горба, я поклялся сделать ее своей. Почувствовать, что она жаждет сближения не меньше, чем я сам. Так и случилось — сбылась мечта, которая чуть было не развеялась в прах, когда глупышка попыталась сбежать.
Но если прежде я думал, что одна ночь с ней удовлетворит меня полностью, то сейчас, лежа с ней рядом, понял, насколько глубоко заблуждался. Одной ночи мало. Майлин не утолила мой голод, а только раззадорила его.
Сначала я хотел оставить ее при себе на те пять дней, что пробуду в гостинице. После можно было с легкостью откупиться, выплатив годовое содержание или даже чуть больше. Другую служанку, а тем более рабыню это вполне бы устроило. Но не Майлин. Да и я, признаться, отказался от изначального плана довольно быстро. Это девушка не на одну ночь. И даже не на две. Она, как опиум, затуманила мое сознание, подчинила себе мое тело. И доза требовалась все большая, чувственная жажда только усиливалась с каждой щедрой порцией нежности, что так охотно отдавала Майлин.
Осознав последнее, я решил взять ее с собой в столицу. Снять для нее жилье в квартале красных фонарей, снабдить прислугой и поваром. Словом, сделать все для ее и собственного удобства.
 
Но эта ночь перечеркнула все прежние планы. Все то, что так отчетливо рисовалось в моем мозгу, теперь можно было с легкостью смять и выбросить в топку. Прежний план никуда не годился. Майлин стала мне нужна как воздух. И я хотел, жаждал, чтобы каждая ночь проходила так же, как сегодня. Завтра, послезавтра и много дней, пока, наконец, я не избавлюсь от этой болезненной зависимости, постыдной и мучительной для воина.
Но такой желанной для сердца, бьющегося под стальной броней. Обычного человеческого сердца, которое, оказывается, не успело превратиться в каменную глыбу.
Я не мог отказать себе в удовольствии полюбоваться на нее в дневном свете. Когда раздернул шторы, Майлин смешно поморщилась от солнца. Это было так забавно, что мне вдруг захотелось спрятать ее — от всего, даже от света, слишком яркого для ее чувствительных глаз.
Первым, что она увидела, открыв глаза, было мое лицо. И это тоже было чудесно! Настолько, что я вдруг решил, что между нами не должно остаться никаких преград. Ни одной недомолвки. Мне все равно, кем были ее родители, кем была она сама. Сейчас я хотел стать для нее центром мироздания. Единственным, что стало бы ей действительно важно.
И это ее клеймо…
Да разве оно сможет испортить эту девушку? Даже если там вытатуирована голова кабана, как символ похоти и распутства, — такое ставят безродным детям самых дешевых шлюх, промышляющих в портовых городах. Или змея, знак предательства и коварства. Такой могли поставить Майлин, если ее отца или мать объявили отступниками веры.
Мне все равно, что было с ней до меня. И важно то, что будет после.
— Не сопротивляйся, все не так страшно, как может показаться, — я попытался ее успокоить и продолжил тянуть на себя покрывало. — Для меня клеймо не значит ровным счетом ничего.
— Тогда зачем на него смотреть? — дрожащим от страха и злости голосом переспросила она.
Дикал побери, а этой девчонке не откажешь в проницательности. Странно слышать такие мудрые изречения из уст простой рабыни.
— Я должен знать о тебе все! Не забывай, кто теперь твой хозяин!
Пришлось напомнить девчонке простую истину. Меня вдруг обуяли злость и раздражение. Стоило дать небольшую слабину, расчувствоваться, как наказание не заставило себя ждать. Нельзя доверять женщинам. Даже если кажется, что они тебе доверяют — это впечатление может оказаться обманчивым.
Она всхлипнула, глаза ее наполнились слезами. И я почувствовал себя полным идиотом — уже не впервые с момента нашей встречи.
— Не стоит плакать… — все же выпустил покрывало из рук, но не ушел.
Будет ли эта девчонка когда-нибудь принадлежать мне полностью? Сколько соленых слез придется еще увидеть, прежде чем она поймет, что я не враг ей?
Да, я избрал не лучший способ показать серьезность намерений. Но даже этот небольшой шаг, отступ от привычной модели поведения, стоил мне раненой гордости. Я не привык так. Не умел…
— Одевайся и приводи себя в порядок, — попросил, а не приказал. Так мягко, как только смог. — Прикажу Магре прислать к тебе модистку и ювелира. Можешь ни в чем себе не отказывать.
А мне нужно встретить Магура и расспросить его о многом. И хоть на пару часов отделаться от мыслей о Майлин. Несмотря на раздражение и ее непокорность, желание мое не ослабло. Она принадлежит мне, не наоборот! И я могу и буду брать ее лишь тогда, когда мне это удобно. И уж точно не стану утешать и идти на поводу у глупой девичьей скромности.
Нет, я не стану касаться ее волос и смахивать с глаз слезинки. И объяснять ничего не буду. Уйду и не обернусь.
Дикал меня раздери!
Майлин
Он ушел, оставив меня в полном недоумении. Сначала такое нежное пробуждение. Следом приказ и злость за отказ подчиниться. А затем вдруг упоминание модистки и ювелира. И полное игнорирование.