Империя (СИ)
Вот и поверили. Это как детям наивным рассказывать небылицы.
Между тем, «Московские ведомости» расходились отнюдь не бесплатно. Десять копеек за номер — деньги по нынешним временам не такие уж малые. Но газета окупалась с лихвой. Как минимум с одного листа выходило три с половиной, а то и четыре копейки чистой прибыли. Несложный подсчет показывал: пять сотен напечатанных экземпляров, разлетевшихся по Москве, Кукую и Преображенскому селу, принесли в казну редакции около двадцати рублей.
Конечно, по сравнению с тем золотым дождем, что лился с других моих мануфактур и предприятий, эти доходы казались сущей мелочью. Но, во-первых, напечатанного тиража катастрофически не хватило! Газету рвали из рук. Я был абсолютно уверен: и в Нижнем Новгороде, и в Калуге, и в Серпухове — да везде на Руси! — найдутся жадные до новостей читатели. Народ, годами живший слухами, оказался настолько голоден до печатного слова, что цену смело можно было задирать хоть до пятнадцати копеек. И вот тогда «Московские ведомости» могли бы оперировать совершенно иными суммами.
Но главное было даже не в деньгах. Какой колоссальный, тектонический эффект для государства имело это периодическое издание! Да даже если бы газета приносила одни убытки, подобный мощнейший рупор влияния на общественное сознание необходимо было содержать за казенный счет.
Заработала пропаганда! Даже стрельцы — те самые консервативные, замшелые стрельцы, что еще толком не перестроились на новый, регулярный лад — и те глухо роптали, требуя покарать тех, кто «братушек-казаков худому учит» и против православной Руси интриги плетет.
И казалось, что я именно тот, кто будет ратовать за войну со всеми обидчиками Руси Святой. Но…
— Нам нужно срочно заключить перемирие со шведами, — веско, чеканя каждый слог, произнес я на ближайшем заседании Боярской думы.
Сказал — и шумящий, гудящий улей боярских голосов вмиг заткнулся. Еще секунду назад Дума напоминала гнездо растревоженных шершней. Я прекрасно слышал ядовитые шепотки и прямые, не таящиеся разговоры — далеко не все в этих палатах утруждали себя соблюдением тайны совещания. Большинство бояр потирали руки, ожидая, что именно я, поддавшись газетной истерии (которую сам же и раздул), начну сейчас с пеной у рта требовать немедленной войны на юге. Но и на севере продолжать.
Что я попытаюсь выгрести из сусеков все оставшиеся, даже толком не обученные полки и повести их усмирять казаков, ввязываясь в новую, гибельную войну, в то время как все основные ресурсы брошены на шведский фронт. Они уже приготовили свои речи, чтобы раскатать меня в лепешку.
А тут — такой оглушительный облом. Одним коротким предложением я выбил почву у них из-под ног. Лишил их заранее заготовленных доводов и сладкой возможности вонзить мне в спину политический кинжал. Менять свою позицию на лету, вдруг не начиная настаивать на продолжении Ледяной войны, но и начиная Южную, вопреки мнению всего общества, подогретого моей же газетой, неповоротливое боярство было категорически не готово. Шах и мат, господа.
А нечего было идти против собственной совести. Ведь воевать, втайне или явно, хотели все. Все эти важные сановники читали газеты, до которых дорвались, как дети до леденцов. Но такова уж боярская порода: им оказалось куда приятнее предать собственные убеждения и насущные интересы России, лишь бы извернуться и побольнее уколоть меня, выскочку.
— Только что ты, Егор Иванович, ратовал за войну бескомпромиссную! Али не ведаем мы, кто подметные статьи в ведомостях писал про зверства шведов да казаков⁈ — грузно выступил вперед Артамон Сергеевич Матвеев. В голосе старого царедворца звенел неподдельный упрек, смешанный с торжеством: поймал, мол, за руку.
— Ты, Артамон Сергеевич, видать, не расслышал меня, — я позволил себе легкую, снисходительную усмешку, глядя прямо в его тяжелые глаза. — А я ведь говорю не о мире. Я говорю о перемирии. Чувствуешь разницу? Обменяемся пленными. У нас вся Рига нынче в полоне. Столько рижан там… Людей русских из разоренного Пскова да в Ригу переселим. А рижан отдадим шведам.
И даже умудренный опытом Матвеев не сразу оценил всю холодную, математическую грандиозность этого замысла. А ведь по всему выходило, что Рига, жемчужина Ливонии, станет русским городом не только юридически, по сухому праву завоевателя, но и фактически. Потому что там будут плотно проживать русские люди.
Что выходило на поверку? Элегантнейшая рокировка. Все неблагонадежные, потенциально опасные элементы, а именно они и являются платежеспособной частью города и хоть сколько важны для шведов.
И вот их мы из Риги аккуратно выдворяем и отправляем восвояси, в шведские пределы. А всех оставшихся без крова, измученных псковичей переселяем в Ливонию. Я сильно сомневался, что русские люди будут долго горевать по пепелищам Пскова, если их организованно перевезут во вполне комфортный, крепко выстроенный европейский город. Рига действительно была великолепна в плане инфраструктуры: мощеные улицы, каменные дома, добротные склады, таверны и гостиные дома.
Ну а наши торговые люди, эти ушлые купчины, уж точно должны с первого взгляда распознать все бриллиантовые перспективы, лежащие прямо на поверхности. Если Рига так мощно процветала, будучи всего лишь пятым по значимости торговым городом Швеции, то насколько же сказочно богатой она может стать под мудрым, не обремененным лишними пошлинами управлением русского царя?
Нет, я не брался утверждать, что шведские чиновники — сплошь и рядом кретины. Смею надеяться, что мы, конечно, чуть прозорливее, но пропасти в интеллекте между нами я не видел. Главное мое преимущество крылось в беззастенчивом использовании послезнания.
А бурно развиваться Рига будет по одной простой причине: шведы веками перепродавали через этот порт именно русские товары. Пеньку, воск, пушнину, лес. Продавали в Европу дорого, снимая сливки, куда как дороже, чем это могли делать мы, запертые на суше. И теперь, при наличии датчан в качестве союзников — или хотя бы благожелательных нейтралов, — в наши новые гавани тут же устремятся сотни пузатых голландских и английских торговых кораблей. Да и французских тоже, а глядишь, и испанцы подтянутся. Уж что именно им продать с прибылью — я найду.
— Вот и выходит, бояре, что шведам эта передышка нужна сейчас во сто крат больше, чем нам, — я обвел взглядом притихшую Думу. — И они пойдут на любые наши условия. Им жизненно необходимо дождаться, пока в Финском заливе сойдет лед и откроется навигация. А мы за это время успеем перевести дух, подготовить резервы и сделать всё, чтобы Псков вернуть под свою руку. А вот Ригу отдавать не будем ни при каких условиях. Это не обсуждается. Вот и получится, что уже к концу летней навигации, если Бог даст и всё пойдет гладко, мы сможем принимать первые торговые эскадры Европы именно в нашей Риге.
— Да как же так⁈ Нам же флот нужен! Что мы сделаем на Балтике без флота⁈ — внезапно, с горячностью молодости, выкрикнул Борис Петрович Шереметев.
В ту же секунду все тяжелые, недовольные взоры бояр скрестились на нем. Как же удачно государь ввел этого порывистого юношу в Боярскую думу! Теперь в палатах появился человек, который своей неуемной активностью и громким голосом раздражал родовитых стариков даже больше, чем я. Идеальный громоотвод. Ну как юношу? Смех один, я тут несравненно моложе всех. Шереметеву было чуть более тридцати лет.
Я скосил глаза на Петра Алексеевича. Государь, по своему обыкновению, ерзал на резном троне, но в рамках приличий. Он уже почти отучился вскакивать посреди заседаний, позволяя себе лишь изредка, совершенно не стесняясь чинных бояр, сделать пару энергичных приседаний да взмахов длинными руками — чисто чтобы размять затекшие мышцы.
Мы встретились взглядами, что не прошло мимо бояр. Тишина… А после последовал легкий кивок государя.
Дело заключалось в том, что все наши морские дела и первые, ошеломительные успехи на этом поприще молодой царь строго-настрого приказал засекретить. Под страхом плахи. Руководствовался Петр железной логикой: дескать, мы находимся на самом раннем, уязвимом этапе становления флота. Если шведы прознают о наших кораблях, они всполошатся и начнут экстренно готовить свои армады к бою. А шведский флот сейчас находился далеко не в лучшем состоянии, куда хуже, чем мог бы быть к началу Северной войны в той, иной реальности.