Империя (СИ)

— По моему сигналу они начнут стрелять. Цели среди их командиров уже распределены, — спокойно, словно речь шла о рутинной проверке караулов, доложил Рыков. — Там же и гранатометчики у них. Так что сперва отработают из дальних штуцеров. Когда маньчжуры в ярости кинутся к ним, ударят из гранатометов осколочными. Дальше у реки, в камышах, у них плоты спрятаны. На них и отойдут ближе к крепости по воде. Нам бы только поддержать их отход плотным огнем со стены второго бастиона.
  
— Что Стрельчин ваш чудил, что вот ты, Рыков… — Голицын со вздохом махнул рукой.
На самом деле, в словах дипломата сквозила слегка уязвленная гордость. Ведь на недавнем военном совете, когда обсуждали, как не давать китайцам спокойно спать и выманить их под удар дальнобойных штуцеров, никто из генералитета толком не высказал ни одной свежей идеи.
Рыков тогда только усмехнулся и попросил, чтобы в его дела не лезли, пообещав, что они со своими людьми «что-нибудь эдакое учудят». И ведь учудили! Минувшей ночью группа этих самых диверсантов бесшумно подползла к самому лагерю китайцев, закидала палатки гранатами, отстрелялась из винтовок по выбегающим офицерам и так же призрачно растворилась в темноте, спокойно скрывшись за спасительным валом бастиона. И вот теперь — новая дерзость.
Изначально предполагалось, что после ночной диверсии китайцы в ярости кинутся в погоню и попадут прямо под перекрестный огонь пушек с бастионов. Но вражеские командиры оказались то ли умнее, то ли настолько растерялись от дерзости нападения, что так и остались на месте.
Впрочем, ночная вылазка всё равно увенчалась успехом: противник потерял не менее полутора сотен человек только убитыми, а ближайший полевой пороховой склад взлетел на воздух.
— Действуй, Рыков! — веско вставил свое слово первый воевода Толбузин.
Спокойно, даже с какой-то нарочитой ленцой, Матвей Рыков взял короткое древко с красным флажком, подошел к самому краю крепостной стены и сделал несколько резких взмахов. Затем приложил к глазу подзорную трубу, удовлетворенно хмыкнул, кивнул собственным мыслям и, отставив флаг в сторону, замер в позиции наблюдателя.
— Бах! Бах! Бах!
Сухие, хлесткие выстрелы тяжелых винтовальников разорвали напряженную тишину. Били со стороны реки, из густых прибрежных зарослей чуть поодаль от русских оборонительных сооружений — как раз там, где прямо сейчас копошились согнанные китайцами рабочие.
Русские стрелки не тратили пули на простых крестьян — это было бы глупо и нецелесообразно. Они били исключительно по надзирателям. Истерзанные, доведенные до отчаяния рабочие-простолюдины должны были сыграть в этой операции свою, особую роль.
Сразу два десятка надсмотрщиков, вооруженных плетями и палашами, рухнули замертво или забились в агонии. В рядах строителей вспыхнула мгновенная, дикая паника. Тысячи людей бросили лопаты и корзины с землей, бросившись врассыпную. Оставшиеся в живых надзиратели пытались остановить людское море криками и ударами, но тщетно. А часть крестьян, поняв, что их мучители уязвимы, и вовсе обрушила свой гнев на тех, кто еще вчера забивал палками даже самых усердных работяг. Вспыхнул стихийный, кровавый бунт.
Далеко не сразу, но маньчжурский отряд быстрого реагирования, специально выделенный полководцем Ланьтанем для купирования любых русских вылазок, всё же сорвался в бой.
В какой-то момент на стене Рыков до крови закусил нижнюю губу. Возникла страшная непредвиденная опасность: тяжелая маньчжурская конница, прорубаясь сквозь толпу, могла копытами затоптать «лежанки» — замаскированные позиции второй группы русских стрелков, которым еще только предстояло сказать свое веское слово в этой операции.
Один из всадников передового вражеского отряда в четыре сотни сабель, летевших наказывать наглых урусов, проскакал буквально в десяти шагах от замаскированной ямы. Лежащий там стрелок показал поистине стальной характер: он даже не дрогнул, слившись с землей, пока тяжелые копыта рвали дерн над самым его ухом.
А выстрелы из-под реки продолжали звучать. Их было немного: снайперы били наверняка, выцеливая только тех маньчжуров, что были с оружием. Вычленить конников в невообразимой суете и хаосе бунтующей стройки было не так-то легко. Эта же суета и мечущиеся под копытами люди не позволяли маньчжурскому конному отряду разогнаться и полноценно зайти на цель. Всадники увязли в толпе, безжалостно рубя кривыми саблями собственных же крестьян, чтобы расчистить путь.
Но как бы странно это ни выглядело для врага, большинство обезумевших от ужаса рабочих инстинктивно побежало не в степь, а именно в сторону русской крепости — подальше от сабель своих угнетателей.
— Дайте знак второму бастиону! Пусть не стреляют по безоружным, пусть принимают их под стены! И чтобы поддержали Рыкова огнем, если будет возможность! — рявкнул Толбузин.
Приказ исполнили мгновенно. Сначала на башне подняли огромные деревянные щиты-семафоры с нарисованными символами приказа, а для верности следом побежал и пеший вестовой. Управлять боем с помощью таких щитов было всё еще в новинку, но система работала безотказно: со второго бастиона в подзорную трубу отлично читалось всё, что было намалевано на досках полтора на полтора метра.
Тем временем маньчжурская конница, оставив за собой кровавую просеку из растоптанных крестьян, всё-таки вырвалась на оперативный простор и пошла в атаку на укрывшихся в прибрежных кустах русских. Редкие выстрелы винтовальников продолжали собирать жатву: маньчжуры теряли коней и людей, кувыркаясь в высокой траве, но упорно шли вперед, постепенно сокращая дистанцию. Начни они атаку с версты — ни один бы конь не доскакал до позиций диверсантов сквозь прицельный огонь, но сейчас расстояние играло на руку степнякам.
Ланьтань, опытный китайский полководец, решил разыграть свой козырь. За конницей к месту боя уже бежали полтысячи пехотинцев. Причем, к немалому удивлению Толбузина и Голицына, наблюдавших со стен, это были не китайцы и не маньчжуры. Бежали они слаженно, держа в руках тяжелые фитильные мушкеты. Это был отряд чосонцев — корейских стрелков, которых Цинская империя пригнала сюда специально для противодействия русскому огневому бою. Ланьтань логично рассудил, что против ружей нужны ружья.
Корейцы, выстраиваясь на бегу для залпа, устремились к прибрежной полосе, намереваясь плотным свинцовым дождем выкосить засевших в кустах русских снайперов.
И вот именно в этот момент земля ожила.
Казавшиеся неподвижными камни, подозрительные кочки и островки бурьяна, по которым только что едва не проскакала маньчжурская конница, вдруг пришли в движение. Вторая группа русских диверсантов сбросила маскировку. Встав в полный рост, они хладнокровно вскинули ружья и короткоствольные гранатометы, в упор открывая шквальный огонь прямо в не прикрытый бок бегущим корейским стрелкам. Ловушка Рыкова захлопнулась.
Всего пятьдесят русских стрелков — но они были так грамотно рассредоточены чуть ли не по всему полю, что возникла полнейшая иллюзия масштабной засады. Корейский командир, даже если бы и успел отреагировать на внезапный удар во фланг, не смог бы быстро сообразить, в какую сторону разворачивать строй своих мушкетеров, чтобы ликвидировать угрозу. Залпы гремели со всех сторон.
В рядах чосонцев началась кровавая суета.
В это же самое время со стороны реки в наступающих конных маньчжуров полетели первые гранаты. Оглушительные разрывы рвали лошадей и людей на куски. Под прикрытием этого хаоса те русские стрелки, что всё это время укрывались в прибрежных зарослях, стремительно попрыгали на заранее приготовленные небольшие плоты — их было множество — и начали отталкиваться от берега шестами. На носах плотиков были наспех сколочены толстые деревянные щиты, за которыми бойцы тут же укрылись.
  
Единственное, чем сейчас уцелевшие маньчжурские всадники могли достать уходящих по воде диверсантов — это луки. Но стрелы с глухим стуком впивались в мокрое дерево щитов, а в ответ с плотов зло огрызались тяжелые винтовки, методично выкашивая остатки мобильного маньчжурского отряда на берегу.