Империя (СИ)
Однако парень трезво оценивал ситуацию: теперь взять живыми сразу двоих вооруженных людей, не подставив при этом собственную голову под пулю, стало в разы сложнее. Каким бы лихим рубахой-парнем Ванька ни был, о собственной безопасности и рациональности поступков он думал всегда. Правда, в своей собственной, специфической плоскости — ибо то, что он сейчас висел над мостовой, держась за узкий каменный отлив, вряд ли кому-то еще пришло бы в голову назвать «безопасностью».
В какой-то момент Иван Пуля, зависнув на одной левой руке, правой ловко извлек из поясного подсумка шумовую гранату — новинку, которой такие спецгруппы, как у него, оснастили буквально на днях. Граната не должна была убить, хотя и такое не исключалось. А если керамические осколки слегка и посекут шпионов — не беда. Тем, кому предстоит висеть на дыбе и познавать все прелести дознания в подвалах Тайного приказа, пара царапин только быстрее развяжет язык.
— Бах!
Раздался оглушительный взрыв. Оконная рама жалобно хрустнула и пошатнулась, едва не ударив Ваньку по голове. Руки, конечно, затекли, но он резко подтянулся, перехватил подоконник, пружинисто закинул правую ногу и рыбкой скользнул внутрь. Мгновенно ушел перекатом в сторону от окна, спасаясь от возможных выстрелов вслепую, и одновременно извлек пистолет из удобной поясной кобуры — еще одного полезного новшества в их экипировке.
Встав в полный рост, Иван окинул взглядом задымленную комнату. Внутри отчаянно боролись с болью два человека: один, шатаясь, оставался на ногах, судорожно зажимая кровоточащие уши, второй и вовсе скрючился на полу.
Ванька взял на прицел стоящего, быстро шагнул к нему и коротким, выверенным ударом левой руки в челюсть отправил османского шпиона в глубокий нокаут.
В этот момент входная дверь внизу с треском вылетела с петель, послышался топот тяжелых сапог по лестнице — в аптеку ворвались бойцы группы Пули. Дело было сделано.
— Где бумаги? — ледяным тоном спросил Иван у приходящего в себя, постанывающего Магомеда Сулеймани.
Ответа не последовало. Турок лишь зло сверкнул глазами, плотно сжав губы.
Но на этот случай в «Соколиной школе» их обучали особой науке. Она так и называлась: «быстрый полевой допрос». Ваньке, по правде говоря, это грязное дело никогда не нравилось, но на его лице не дрогнул ни один мускул, не выдав внутреннего отвращения.
Он шагнул к пленному и начал действовать быстро, предельно жестоко и максимально эффективно, одним болевым приемом вводя османского шпиона в состояние абсолютного, парализующего бессилия, ломая его волю за считанные секунды.
Ведь судя по подслушанному разговору, именно Сулеймани — или как там на самом деле звали этого хладнокровного османского резидента — уже успел выкрасть все ценные документы и зашифрованные записи из тайника Хенрика фон Ларге.
Взгляд Ивана, лихорадочно осматривавшего разгромленную лабораторию, зацепился за уцелевшую склянку на столе. На пожелтевшей этикетке четким латинским шрифтом было выведено: Opium.
Ванька хищно усмехнулся. Он знал, что это такое. При обучениии в Соколиной школе и узнал, как средство, что при некоторых обстоятельствах можно использовать.
Пуля кивнул одному из своих дюжих гвардейцев и приказал влить изрядную дозу густой, вязкой жидкости прямо в рот извивающемуся османскому шпиону. Ждать пришлось недолго. Зрачки турка расширились, взгляд поплыл, железная воля дала трещину под тяжелым наркотическим ударом. Вскоре пленник забормотал — бессвязно, путая русские, немецкие и турецкие слова, но суть уловить было можно.
— Опоздали… — Иван с досадой сплюнул на деревянный пол и в бессилии махнул рукой. — Ушли сведения. Почтовыми голубями и с купеческим обозом… Прямиком в Стамбул.
* * *Албазин.
23 апреля 1685 года.
На другом конце необъятной империи, на дальневосточном рубеже, трое воевод стояли на крепостной стене и хмуро наблюдали за тем, как в долине копошатся бесчисленные вражеские полчища. Они уже прекрасно понимали, кто им противостоит: отборные маньчжурские знамена, свирепые джунгары (они же ойраты) и согнанные толпы самих китайцев. Но в обиходе среди защитников крепости как-то само собой стало принято причесывать всю эту пеструю, смертоносную орду под одну гребенку, называя их просто — «китайцы».
Причем наличие джунгаров несколько смущало, как и чосонцев-корейцев. Все же ойраты воинственные Китаю. С чего это наниматься на войну. С джунгарами и вовсе можно было бы поиграть в политические игры, чтобы вынудить маньчжуров встрепенуться и пойти на любые уступки. Это же кошмарный сон: Россия в союзе с джунгарами против Китая.
Но пока что нужно отстоять Албазин. Иначе никто в регионе и думать не станет вести равные переговоры.
— Что они делают? — процедил сквозь зубы Афанасий Иванович Бейтон.
Он задал вопрос, который и так тяжелым предгрозовым облаком висел в воздухе. Василий Васильевич Голицын не хотел спрашивать первым, чтобы не показывать своего недоумения действиями противника. Как бы не по чину: всё же Голицын позиционировал себя как человека высочайшего интеллектуального полета, носителя абсолютной военно-инженерной мысли.
Первый воевода Албазина, Алексей Толбузин, тоже посчитал, что если уж он руководит обороной крепости, то выказывать непонимание вражеских маневров не пристало. Иначе какой же он воевода? Так можно вообще все бразды правления отдать умнику Голицыну, который, казалось, знает ответы на все вопросы.
А враг вел себя странно. Китайцы, в первый же день своего подхода к системе албазинских бастионов получившие жестоко по зубам, теперь пытались организовать что-то вроде правильной, глухой осады. Но, судя по всему, европейская наука давалась им туго. Укрепления казались… нелепыми что ли. Но маньчжуры упорно продолжали их выстраивать.
Эти рвы, не понять от кого, словно бы сами в осаде сидят. Эти валы, на которые самим же осаждающим нужно еще взобраться, а после словно бы съехать на горке. Да и периметр был такой большой, что добрыми укреплениями его и можно оцепить. Но за год кропотливой работы.
Маньчжурские командиры яростно кричали на своих подчиненных и безжалостно избивали плетьми китайских крестьян, которых нагнали сюда в немереном количестве для рытья апрошей и строительства осадных линий. Но страшнее всего было другое: больше всего доставалось немногочисленным русским пленным, захваченным в дальних острогах. Их не заставляли работать. Их выводили на самое видное место, на верную дистанцию обзора, а затем методично хлестали палками, забивая некоторых до смерти на глазах у гарнизона.
— Сучины потроха, — с хрустом сжал кулаки Бейтон, глядя на эту кровавую расправу.
— Это они от бессилия, — более спокойным, рассудительным тоном отозвался Голицын. — Хотят нас вынудить глупо поступать: сердцем, а не головой.
— Нам нужна вылазка! — жестко припечатал Толбузин, рубанув рукой воздух.
— Нужна. Но вдумчивая, — в тон первому воеводе ответил Голицын. — Но ты дай сперва отработать «соколам» Стрельчина.
— Да где они⁈ — развел руками Толбузин, уже не имея возможности сопротивляться собственному нарастающему гневу.
Василий Васильевич Голицын молча достал из дорогого кожаного футляра подзорную трубу, раздвинул коленца и стал внимательно высматривать прибрежные заросли. Его взгляд скользил по немного необычным кочкам и откровенно странным, казавшимся неподвижными камням у самой кромки воды…
— Вон там, посмотри, — не отрывая оптического прибора от глаза, свободной рукой указал направление дипломат.
Толбузин взял свою трубу, прищурился… Потом недоверчиво протер стекло рукавом и посмотрел еще раз.
— Как есть — черти! — искренне восхитился воевода, наконец разглядев замаскированных стрелков, слившихся с ландшафтом.
Голицын медленно повернулся.
— Рыков! Доложи уже нам, раз ты волю в своих поступках взял. Что на этот раз удумал? Что твои люди должны сделать? — обратился он к командиру диверсионного отряда, неслышно подошедшему к ним со спины.