Империя (СИ)

Старик замер, вслушиваясь в эту звенящую убежденность, от которой, казалось, даже воздух в комнате стал плотнее.
— Да-а… Тебе бы книги писать, так сказал, — задумчиво, с легкой протяжностью произнес Игнат, качая седой головой.
— Так пишу уже! — искренне усмехнулся я, сбрасывая повисшее напряжение.
Я подошел к столу, кончиками пальцев коснувшись стопок исписанной бумаги. По крайней мере, я уже действительно пишу историю Государства Российского. Мне хотелось — нет, мне было стратегически необходимо — задать в этом отношении правильный вектор. Выставить нужные акценты так, чтобы историческая наука работала на державу, воспитывала поколения, а не била государству в спину. Это, наряду с газетами, важнейшая часть идеологии, без которой великому государству ну никак нельзя.
  
Так что, где и когда только появлялось свободное время, я по крупицам вспоминал всё, чему когда-то учился в школе, а затем и в академии. Прямо сейчас в Следственной комиссии работал целый отдел, занимавшийся сбором и изъятием из множества монастырей различных исторических источников. Масштаб этой кропотливой работы до сих пор по-настоящему удивлял меня самого.
К примеру, что было весьма странно и удивительно, в Троице-Сергиевой лавре нашлась так называемая Полоцкая летопись. По крайней мере, события до самого конца двенадцатого века там описывались настолько подробно, живо и кинематографично, что ничуть не уступали ни Киевской летописи, ни даже сводным текстам «Повести временных лет».
И таких спасенных из небытия, пахнущих древней пылью и воском документов было немало. Я, пользуясь своими знаниями из будущего, создавал своеобразный каркас, ту самую «рыбу». А «мясо» на эти кости наращивали уже мои писари, усердно скрипя перьями. Они искали подтверждения моим тезисам в источниковой базе, а иногда, случалось и такое, аргументированно их опровергали.
Главным моим, непреклонным требованием были обязательные сноски и ссылки на оригиналы. Без этого строгая наука превращалась в дешевую сказку. Тексты тщательно переписывались, дублировались, сверялись. Я даже выделил немалые личные деньги, чтобы наиболее важные исторические документы были отпечатаны в типографии тиражом не менее ста экземпляров каждый. А еще лучше — собрать их в единый, фундаментальный сборник.
Могу сказать одно, и сказать с абсолютной уверенностью (пока еще эта монументальная работа только шла): историю России не нужно выдумывать или приукрашивать, чтобы сделать ее славной. Она славная и есть. Да, зияли в ней некоторые спорные моменты, в которых я и сам еще до конца не разобрался — как, например, с монголо-татарским игом, и было ли оно вообще в том виде, как нам преподавали. Но в остальном — это бесконечная череда великих побед, свершений и грандиозных страниц. Хотя… еще больше там скрывалось подлых предательств соседей.
— Ладно, пошли пообедаем, — я хлопнул ладонью по дубовой столешнице, возвращаясь к делам насущным. — Дядька Никанор прибыл. Думаю, что вам обоим есть о чем поговорить, уже давно, небось, вместе не работали. Да и Аннушка сегодня расстаралась на славу, обед должен быть богатым.
Игнат, медленно поднимаясь со стула и перенося вес на костяную ручку трости, хитровато прищурился.
— А то у тебя, Егор Иванович, дети по полкам жрать просят, — усмехнулся он в седые усы. — Чай, уже не беднее иных именитых бояр стал. А если хорошенько потрусить мошну твою, так, может быть, и с самим Матвеевым сразился бы за первенство — кто из вас более золота в сундуках имеет.
Я лишь повел плечом, выходя вслед за ним в слабо освещенный коридор. Может быть. Всё может быть. Вот только если кто-то из этих вельмож держит свои несметные богатства в кубышках да гноит в подвалах, то я поступаю иначе. Конечно, я сформировал определенный запас прочности, чтобы уж точно мои дети с голоду никогда не помирали да не знали большой нужды. Но все остальные, до последней копейки, свободные деньги я безжалостно вкладываю в развитие заводов. Оправдываться за свое богатство мне не перед кем — оно кует будущее этой страны.
  
Глава 17
 
Соколиная усадьба.
20 апреля 1685 года
Разговор продолжался. Игнат, судя по всему, затаил обиду и мне было не приятно это понимать. Словно бы перед отцом хотелось оправдаться. И был бы кто другой передо мной, так гнал бы я все эти эмоции. Но с Игнатом расслабиться можно. Мне… никому иному из мужей. И то, думаю, что если бы я иначе относился к Анне, к своей любимой жене, то Игнат… А иметь такого во врагах опасно.
— А слыхал ты, что я Фатьянову, нынешнему главе нашего компанейства, давеча передал из своих личных денег ровно сто тысяч на обустройство сразу пяти новых заводов? — спросил я, чувствуя, как во мне просыпается совершенно нерациональное, глупое желание как-то оправдаться за свое колоссальное богатство.
В прошлой, навсегда отгоревшей жизни у меня не раз появлялась возможность кардинально улучшить свое благосостояние. Настолько, чтобы если и не купаться в роскоши, то, по крайней мере, иметь тугие пачки купюр на всех полках. Но там, в двадцатом веке, это всегда было сопряжено со сделкой с совестью: откровенным предательством самого себя и, пусть косвенным, но предательством Родины. Закрыть глаза там, где влиятельные люди попросили, взять взятку, подписать нужный акт…
На такое я пойти не мог. А вот в этой эпохе, обладая разумом, хладнокровием и знаниями человека из будущего, получалось зарабатывать много. Честно, не воруюя, но неприлично много. И отчего-то мне перед самим собой было стыдновато. Будто от пролетариата я откололся, обуржуился в край, превратившись в того самого капиталиста-эксплуататора. Есть во мне еще эманации большевика.
Мы неспешно спускались по широкой дубовой лестнице в столовую. Тусклый свет слюдяных окон ложился на тяжелые ступени, выхватывая из полумрака наши вытянутые тени.
— Ох, и доиграемся мы с этими заводами, что ставим ближе чем на сотню верст к землям Строгановых, — глухо, с мрачной предзнаменованностью посетовал Игнат, тяжело опираясь на перила.
Я резко остановился. Внутри тугой пружиной скрутилась холодная ярость.
— Вот именно в этом направлении ты и должен землю рыть, Игнат! Не за мелкими сошками бегать, кого мы в шпионаже подозреваем — на столичных топтунов молодых псов хватит. А ты должен землю грызть! Ты мне должен Строгановых с потрохами сдать! — процедил я, скрипнув зубами так, что желваки заходили на скулах. — И отомстить мы им обязаны за то, что наши люди пропали там, на Урале. Ведь убили их. А там глухомань: леса бескрайние да топи с камнем и горами, вот они всё на болота и дикого зверя списывают, мол, сгинули без вести!
Ситуация складывалась исключительно сложная. Да, объективно мы наступали именитому роду Строгановых прямо на пятки, вторгаясь в их вотчину. Но ведь делали-то мы общее дело, государственное, промышленность поднимали! И если бы Строгановы сами не начали эту подлую, необъявленную войну исподтишка, то я бы и не подумал готовиться к ответным силовым акциям.
Кто именно напал и кто дотла спалил две деревеньки, что срубили возле строящегося завода Никиты Алтуфьева? Доказать это юридически вряд ли получится. Хотя оперативные сведения уже имелись. Один из пойманных поджигателей, трясясь от ужаса в подвале, скулил и рассказывал, что приезжали от «большого человека» люди в дорогих кафтанах. Привезли много серебра и щедро раздали его местным племенам, чтобы эти несмышленые дикари взяли факелы и пустили красного петуха. За горсть монет да за стадо коров продали чужие жизни.
  
Нужно быть полным, непроходимым идиотом, чтобы не сложить два и два: кто именно в том диком регионе обладает достаточным влиянием, чтобы выдать стадо коров и мешки денег ради уничтожения конкурента? Завода, который возводился в полутора сотнях верст от той границы, что по кадастровому реестру считалась строгановской. Фамилия этих подлецов витала в воздухе, густым пеплом оседая на моих бумагах.
Строгановы искренне считали, что земли по государеву кадастру — это лишь ядро, база их могущества. А сама их власть и право карать должны простираться куда дальше: и на восток, в Сибирь, и на юг. Но меня их амбиции волновать не должны. Мне нужен металл.