Империя (СИ)
На пороге, тяжело дыша и сбивая ногами дорогие персидские ковры, стоял знакомый мне человек из команды Игната. Его мундир был забрызган весенней грязью, а лицо приобрело пепельно-серый оттенок. Игнорируя присутствие бывшей польской королевы и русской царевны, он впился в меня безумным взглядом.
— Ваше сиятельство… Князь! — выдохнул он, срывая с головы треуголку. — Дядька Игнат прислал за вами. Срочно!
— Что стряслось? — мой голос лязгнул, как взводимый курок.
Я наклонился к нему.
— Ваше сиятельство, шпиена обнаружили. Нет… перехватили два письма. Зело важные, как сказал дядька, — сказал служивый.
Мне все же показалось, что он перестарался с эмоциями и слишком уж резко отреагировал на письма и приказ Игната. Но все же… Шпионы… И многое же зависит от того, что в них.
* * *Я сидел в полумраке кабинета, подсвеченного лишь неровным, подрагивающим пламенем восковых свечей, и вчитывался в перехваченное письмо. Периодически я переводил тяжелый взгляд на его точного близнеца, лежащего рядом на массивной дубовой столешнице, но написанного уже на немецком языке. Шуршание плотной бумаги казалось в тишине комнаты неестественно громким.
Я смотрел на эти аккуратные строчки и думал о своем невольном влиянии на современность. В частности, о том, насколько мое появление в этом мире подстегнуло развитие разведывательных систем и откровенного, профессионального шпионажа. Ведь в этом донесении, написанном шведской вязью и предназначавшемся для Стокгольма, указывались критически важные для нас сведения. Государственные тайны, которые я собирался хранить за семью печатями.
И теперь приходилось ломать голову: кто же мог проболтаться? Впрочем, судя по тексту, источник был не один. Кто-то неведомый искусно собирал разрозненные слухи по крупицам и владел совершенно нездешним, пугающе совершенным навыком анализа и систематизации получаемых сведений.
— Есть мысли, кто это? — тяжело вздохнув, я отложил письмо и посмотрел на Игната.
Старик стоял у окна, наполовину скрытый густыми тенями, опираясь двумя руками на свою кованую трость.
— Есть… — неохотно, словно выдавливая из себя слова, глухо отозвался он.
— Ну? — я в недоумении развел руками. — Кто?
— Дозволь мне, Егор Иванович, сперва самому проверить, — упрямо сжав губы, попросил Игнат. — Приведу к тебе на веревке татя.
Я откинулся на высокую спинку кресла, впившись в него пристальным взглядом.
— А сколько у тебя было в цифрах по испытанию на воинские и тайные науки? — прищурившись, спросил я.
Игнат заметно замялся, отведя глаза в сторону. Он промолчал, но я-то сам прекрасно помнил эту цифру. Четыре. По десятибалльной шкале.
В свое время я решил устроить жесткую, современную систему тестов для оценки своих людей. Она включала всё: теорию, бег, искусство маскировки, точность и скорострельность стрельбы, навыки выживания — все те дисциплины, что были важны для идеального универсального бойца.
За каждый навык выставлялся свой коэффициент, затем испытания суммировались, вычислялось среднее арифметическое. И у Игната, при всем его изворотливом уме, этот показатель равнялся четверке. Он никогда не был полевым силовиком. Хотя, справедливости ради, для примера мы прогоняли через полосу препятствий профессиональных солдат из иноземных полков, и у большинства из них показатель едва дотягивал до тройки. Вот такие высокие требования у нас. И снижать их я не собираюсь.
Но всё равно. Взять того же Ваньку Пулю, одного из моих молодых телохранителей. Его результат оказался почти идеальным, вплотную подбираясь к абсолютной десятке. Так кому в здравом уме я должен был поручить оперативную часть операции по поимке шведского, австрийского или бог его знает какого еще опытного шпиона?
— Ты мне дорог как организатор, — мягко, но с нажимом произнес я, подавшись вперед. — Как человек, который будет железным кулаком держать всех тех, кто нынче у нас обучается. С твоей больной ногой по подворотням не побегаешь. Стреляешь ты тоже неважно. Но зато ты думаешь. Видишь то, что скрыто от других, замечаешь мельчайшие детали. Вот твоя главная опора и то, чем ты должен заниматься — мозговой центр! А уж брать шпионов — пусть другие берут.
— Ты не понял, Егор Иванович, — покачал головой Игнат, шаркнув ногой по половице. — Я ведь не о том, чтобы его крутить да вязать. Мне его раскрыть нужно. А без того, чтобы лично с ним слово иметь, глаза в глаза, такое не выйдет.
— Вводи в работу Ваньку Пулю. Просмотрели мы парня, а он вон каким талантом оказался, — отрезал я.
Сказал это и невольно улыбнулся. Мое тестирование — казалось бы, сухие математические цифры, которые оно выдавало, вкупе с тщательно и грамотно подобранными испытаниями — выявило едва ли не с десяток уникальных ребят. Богата земля русская на самородков. Нужно только уметь их вычислять.
Со всеми ними я уже успел переговорить лично. Времени на это ушло немного. Есть в этой исторической эпохе одна удивительная особенность: здесь человека видишь насквозь и распознаешь его истинную суть буквально за несколько минут живого общения.
Всё дело в том, что в семнадцатом веке существует колоссальная, выразительная пропасть между человеком образованным и необразованным. Но где-то там, посередине, обитает особая каста. Парни, от природы наделенные звериной сообразительностью, пусть порой не умеющие ни считать, ни писать. Для меня именно они были тем материалом, который нужно развивать, образовывать. И тогда они с легкостью переплюнут любых хваленых спецов в тех навыках, которые сейчас жизненно необходимы мне и России.
Вот и Ванька. Девятнадцать годков от роду, грамоте не обучен, а прорвался в мою школу диверсантов в Соколиной усадьбе и всего за год выбился в полусотники. Считай, в прапорщики. Хотя официально он еще даже не был включен в тот реестр, который я каждые полгода подавал государю, чтобы легализовать своих людей.
Уже одно это значило очень многое. А я за текучкой дел и не уследил за его успехами. И Игнат не уследил. Помнится, ставший подполковником Касем что-то говорил мне о нем и еще об одном смышленом парнишке, но я тогда слишком спешил принять участие в Великом посольстве, закрутился и не придал значения.
— Что бы ты ни какие вопросы не задавал, но пусть Ванька Пуля лично возьмет этого шпиона, — твердо сказал я, возвращаясь к реальности.
Сказал — и тут же увидел, как дрогнули морщины на лице старика, как Игнат заметно расстроился, еще сильнее ссутулившись над своей тростью.
Пожилые люди — а уж я-то знал это наверняка, памятуя опыт прошлой жизни — всегда очень болезненно и остро переживают моменты, когда им кажется, что их отлучают от дел, списывают со счетов или забывают про них. Для Игната было исключительно, жизненно важно чувствовать свою необходимость, оставаться полезным там, где горячо — на самой передовой невидимой войны.
— Никто не вечен под луной, дядька Игнат, — мой голос смягчился. Я обошел массивный стол и встал у окна, глядя на затянутое тучами серое небо. — Но мы должны жить двумя материями. Всегда думать о том, что мы оставим своей Родине, своему Отечеству, но и не забывать о том, что оставим своим детям. Нас не станет — кто тогда таких шпионов ловить будет?
Игнат горько, надтреснуто усмехнулся. В гулкой тишине кабинета этот смешок прозвучал особенно тяжело.
— Легко тебе говорить… Да и смешно мне слушать, когда такой молодой, как ты, о смерти рассуждает. Это мне впору о ней думать. Это мой удел…
Я резко повернулся к нему. Пламя свечи в бронзовом шандале качнулось от моего движения, отбрасывая на бревенчатые стены длинные, рваные тени.
— Не сосчитать, сколько раз было, когда я по самой грани жизни и смерти хаживал, — жестко ответил я, глядя прямо в его выцветшие глаза. — Тот, кто много делает, кто прорывается вперед, пробивая лбом стены, всегда встречает сопротивление. Это закон Божий, закон природы и человека. На наше Отечество надвигается буря, Игнат. Черная, безжалостная буря. И я должен быть внутри этой стихии, чтобы либо сгинуть в ней окончательно, либо помочь ее развеять.