Империя (СИ)

Малолетних сирот насильно усыновляли и крестили в православных монастырях. Ну а те немногочисленные мужчины, что уцелели и отправились в ссылку вместе с семьями, или крепкие подростки, которые завтра уже могли поднять оружие — становились бесплатным пополнением для регулярных гарнизонных войск, железной рукой проводящих русскую политику в дикой сибирской тайге.
Империя переваривала своих врагов, не оставляя от них даже памяти. И я был тем, кто крутил ручку этой чудовищной мясорубки.
  
— Ну что скажешь, Александр Данилович? — спросил я, щурясь от яркого солнца.
Мы вышли из приземистого, сложенного из грубого ракушечника комендантского дома и неспешным шагом направились вдоль крепостной стены, чтобы лично проинспектировать захваченные у турок склады и амбары Темрюка.
Меншиков, одетый не по погоде щеголевато, шел рядом, деловито похлопывая себя по бедру щедро расшитыми перчатками. Его цепкий, быстрый взгляд уже успел оценить всё имущество в крепости до последнего ржавого гвоздя.
— Всё по чести, мин херц, — Меншиков перешел на доверительный шепот, ловко подстраиваясь под мой шаг. — Суммарно, если всё это добро пустить с молотка, то выходит плюс-минус по пятнадцать тысяч полновесных рублев с каждой из девяти орд. Ну, а с той ордой, которую мы под корень разгромили да почитай что стёрли с лица земли, — с ней все сорок тысяч чистыми трофеями вышло.
Молодой Алексашка довольно оскалился, в уме уже пересчитывая барыши.
— Значит, можно смело говорить, что все сто девяносто тысяч мы взяли ясаком с ногайцев, — подытожил я, не глядя на него.
Меншиков аж споткнулся на ровном месте.
— Никак нет, мин херц! — он округлил глаза, изображая искреннее возмущение. — Ты, Егор Иванович, видать, на южном солнце считать разучился. А еще наставничаешь, да меня, сироту, арихметике учишь… Сто семьдесят пять тыщ выходит! Откуда сто девяносто-то⁈
— Так я увеличиваю итоговую цифру ровно на ту сумму, которую ты, паршивец, уже попытался себе в карман сунуть в обход казны, — усмехнулся я, наконец посмотрев на него.
Алексашка ничуть не смутился, лишь хитро блеснул глазами и пожал плечами — мол, не пойман, не вор, а попытка не пытка.
Ногайские племена действительно были обложены мной колоссальным налогом. Контрибуцией за мятеж. Нет, я не стал требовать с них невыполнимого — собирать каждый год по пятнадцать тысяч серебром с каждой орды было бы безумием. Хотя мой внутренний казначей подсказывал, что если выжать степняков досуха, пустив по миру их семьи, то они бы наскребли и такую астрономическую сумму. Но мне не нужны были мертвые должники или новый бунт отчаяния.
Поэтому каждая орда была обязана выплачивать в казну от трех до семи тысяч рублей ежегодно — в строгой зависимости от количества людей в кочевьях. Но серебро было лишь вершиной айсберга. Главное условие крылось в другом: дважды в год они обязаны были поставлять мне огромные, тяжело груженные караваны овечьей шерсти.
Идея о том, чтобы поставить несколько мощных суконных и текстильных мануфактур где-нибудь в районе Самары или даже Астрахани, поближе к сырью, уже была детально озвучена мной на предпоследнем закрытом собрании Торгово-промышленной компании.
Я знал, что нынешний её руководитель, человек хваткий и преданный, уже отправил своих людей на разведку. Что особенно радовало — он пришел в компанию не один, а привел с собой команду весьма прозорливых и агрессивных приказчиков, которые сейчас активно прощупывали почву у калмыков и башкир.
Эти бескрайние степные племена уже, пусть пока и номинально, но признали верховенство России и подданство молодого царя Петра Алексеевича. И было бы преступной, непростительной глупостью не воспользоваться тем колоссальным ресурсом, который они могли дать Империи.
А ресурс этот — просто чудовищные, неисчерпаемые объемы шерсти. Причем, если моим приказчикам удастся наладить бесперебойные поставки в товарных объемах еще и тончайшего пуха с так называемых оренбургских коз, то производимыми шалями и платками мы способны не просто поразить чванливую Европу. Мы разорвем их рынок. Да, возможно, этот текстильный бизнес на первых порах не сможет тягаться с нашим традиционным золотым дном — экспортом сибирской пушнины, где Россия еще долго будет диктовать цены всему миру. Но эта статья дохода, как для Компании, так и для государственного бюджета в целом, способна стать фундаментальной.
Мне не нужно было повторять кровавых ошибок Запада. Нам не грозило то, что прямо сейчас происходило в Англии, где страшная поговорка «овцы съели людей» стала жуткой реальностью. Там местным лордам и набирающим силу промышленникам стало выгоднее сгонять собственных крестьян с земли, обрекая их на голодную смерть или виселицу за бродяжничество, лишь бы устроить на их полях бескрайние пастбища для овец и гнать шерсть на ткацкие станки.
Нам это людоедство было попросту не нужно. У России, как всегда, был свой, особый, евразийский путь, и окончательно определить его контуры предстояло именно мне. И сделать это нужно было в самое ближайшее время. Империя требовала грамотного государственного устройства и масштабного заселения пустошей.
У нас уже есть подданные, которые веками специализируются исключительно на скотоводстве: крымские татары, калмыки, башкиры, те же усмиренные ногайцы. Если мы железной рукой включим все эти разрозненные народы в единую, жестко контролируемую экономическую схему, то Россия совершит немыслимый скачок. Да, возможно, мы не выйдем в один момент в абсолютные мировые лидеры по производству шерсти, даже несмотря на то, что я собирался лично продавливать и спонсировать максимальную механизацию прядильного и ткацкого дела, внедряя станки, которых Европа еще не видела.
Но по крайней мере, мы решим критическую проблему безопасности: мы навсегда перестанем закупать стратегическое сукно в Европе. Сейчас это была зияющая дыра в нашем бюджете. Чтобы просто одеть в мундиры нынешнюю, растущую армию, у казны не хватало средств, и львиная доля золота уходила в карманы английских и голландских купцов за их дорогущее сукно. Этому пора было положить конец.
Все вырученные с трофеев и ясака деньги я забирал себе на абсолютно законных основаниях — как официальный представитель и регент нового правителя всех ногаев (моего сына). Было, правда, еще несколько мелких орд, которые избежали кровавого возмездия и спешно откочевали далеко в дикую степь. Но я уже послал весточку свирепым калмыцким тайшам, недвусмысленно намекнув, чтобы те всласть порезвились, поохотившись за этими беглецами. Так что вся прибыль с этого похода, формально принадлежащая сыну, фактически перетекала в мои руки.
— Готовь, Алексашка, выход. К Булавину в Бахмут едем, — сказал я, когда мы три часа разбирали бумаги, где я искал доказательства воровства Меншикова.
Не нашел… Правда не верю, что перевоспитал. Может, что плохо искал?
  
Глава 11
 
Тюмрюк.
8 апреля 1685 года.
Смотрел на груды серебра, в основном не из монет, а по весу предметов, и думал… Нет, я уже точно знал, до последней копейки, куда потрачу эти огромные капиталы.
Грандиозная крепость и металлургические заводы в богатейшем углем и рудой регионе, который мои потомки назовут Донбассом. Там, на самой границе Дикого Поля и территорий, которые самонадеянно считают своими владениями донские казаки.
Этой крепости — быть. И она станет сердцем новой промышленной империи.
Возможно, историки грядущих веков будут долго и упорно ломать головы, гадая: каким таким чудом я умудрился заложить город-завод в голой степи, но ровно в том самом месте, где выгоднее всего добывать залегающий неглубоко каменный уголь? Ну и пусть гадают. Конечно, в открытую заявлять о том, что я гениально предвосхитил начало индустриальной эры и использование угля, не стоит. Сочтут за сумасшедшего или чернокнижника.
  
Впрочем, по тем секретным сведениям, которые удалось добыть во время Великого посольства (и которые сейчас еще должен систематизировать мой брат Степан, вот-вот возвращающийся из этой миссии), Англия уже начала переводить свое производство на уголь. Вынуждено, так как пожгли у себя на островах большую часть леса, но окажется, что они правы в переходе на каменный уголь.