Империя (СИ)

Парламентеры Азамбека тотчас сорвались с места и поскакали к холмам.
— Ваше превосходительство! Дозвольте слово! Еще один отряд обнаружили! — хрипло сообщил мне через некоторое время запыхавшийся Глеб.
Он подскакал как раз в тот момент, когда я провожал в подзорную трубу напряженным взглядом трех ногайцев-переговорщиков, превратившихся в точки на горизонте.
— Не тяни собаку за причинное место! Докладывай толком! — резко потребовал я, предчувствуя неладное.
  
— По всему видать, турки пожаловали, мин херц. Пехота и конница. Более тысячи штыков и сабель будет, — недоуменно, разводя руками, пожал широкими плечами Глеб. — Идут строем от побережья. Зачем они здесь? Разве их паши не понимают, что таким малым числом нас в чистом поле вовек не одолеть?
— А что им еще, скажи на милость, остается делать? — мрачно усмехнулся я, складывая трубу. — В той прибрежной крепостце, из которой они явно выступили, с провиантом совсем беда. Еды там на донышке. А если мы сейчас возьмем и разорим это ногайское стойбище — их последнюю продовольственную базу, то где, спрашивается, эти гордые янычары будут покупать мясо для себя и сено для своих лошадей? Нигде. И тогда им, даже без всякой правильной осады, опухая от голода, придется с позором сдавать нам крепость и ключи. Вот они и вышли в поле. Умирать.
Похоже нам предстоит прямо сейчас вновь показывать Степи, что Лес пришел в эти места и уходить не собирается.
  
Глава 9
 
Кубань.
21 марта 1685 года.
Мои парламентеры не вернулись. Точнее, вернулся лишь один из них — его лошадь приволокла окровавленное тело, привязанное к седлу. Гордость и отчаяние перевесили в степняках здравый смысл. Что ж, они сделали свой выбор.
— Трубите сбор, — спокойно, не повышая голоса, приказал я. — Пехотному полку строиться в линии каре поротно, шахматно. Впереди винтовальники.
Степь, еще минуту назад казавшаяся сонной, мгновенно взорвалась грохотом барабанов, криками командиров, топотом копыт. Моя военная машина, отлаженная годами жестокой муштры, приходила в движение.
Турки ударили первыми. У меня даже складывалось впечатление, что тот турецкий отряд перехватил управление и командование. Их тысячный отряд, состоявший из изголодавшихся, отчаявшихся пехотинцев и небольшой горстки сипахов, двинулся на наш левый фланг с обреченной решимостью самоубийц. Им нужна была еда стойбища, и они шли за ней прямо в пасть смерти.
А еще… уже доносили, что муллы в Стамбуле и других городах, как главный рупор пропаганды Османской империи, кричит на всех улицах крупных городов, что главный враг теперь уже не Австрия и не Священная Лига, а мы, русские. Так что турки решили показать, как будут они сражаться и побеждать в вот-вот начинающейся войне? Удачи…
Я наблюдал за их маршем в подзорную трубу с холодным, отстраненным расчетом. Красиво идут. Ровно. Но против линейной тактики и современной артиллерии одной храбрости мало.
— Подпустить на двести шагов, — передал я приказ по цепи.
Можно было уже бить. Штуцерники-винтовальники уже могли стрелять. Но не нужно. Пусть огонь окажется более концентрированным, прицельным.
Когда надсадные крики турецких командиров стали отчетливо слышны, наши винтовки рявкнули в один голос. Степь заволокло густым, сизым дымом от сгоревшего пороха. Свинцовые пули ударили в плотный строй янычар, как невидимая коса в спелую пшеницу. Первые ряды просто сдуло кровавым ураганом.
Как же не хватало пушек! Я взял с собой только пять тачанок. Были у нас и гранатометы, но мало.
Ударила казачья пехота — три шеренги, слитный залп, шаг назад, перезарядка. Сухая, механическая работа смерти. Турецкий отряд дрогнул, смешался, начал огрызаться редкими, неприцельными выстрелами, но их участь была уже предрешена. Они истекали кровью, не в силах даже подойти на дистанцию штыкового удара.
Но главный удар готовился с другой стороны.
— Казакам по коням! — закричал я.
Они теперь нужны не как линейная пехота. Да и признаться, то могли бы лучше сработать. Но в роли кавалеристов я жду от них больше.
— Бах! Бах! — продолжали работать штуцер, расчищая пространство перед нашим построением.
Тут же стали выходить и медленно, по ритмы барабанного боя, стали выходить пять каре по двести солдат и офицеров.
Нагайцы, наверняка посчитав, что перед ними легкая цель, ринулись в атаку. Передовые каре остановились. Прозвучали выстрелы стрелков из винтовок. Уже на расстоянии в пятьсот шагов лавина степных воинов недосчиталась десятков своих бойцов. Одни были сражены пулями, иные упали, не успевая свернуть в сторону от заваливающего коня или вылетающего из седла всадника.
Ногайцы приближались. Но никакого волнения у меня, внимательно следящего за происходящим с вершины небольшого холма не было. Я знал, что произойдет дальше. Мне сверху было видно, как готовится очередной сюрприз для степняков, совершивших преступление против моего родича, против меня. Ибо имя мое и справедливая месть не остановила Исмаил-бея. А ведь он должен был знать, что такое, как убийство тестя, предательство моего Отечества, я не прощу.
Каре остановились. Солдаты ощетинились штыками. Но внутри построений уже было все готово к встрече гостей. Бойцы установили гранатометы. И…
— Бух! Бух! — гулко прозвучали отлеты.
Гранатометы, которые так и назывались, хотя больше внешне стали напоминать минометы из-за увеличенного диаметра ствола-трубы, выплюнули боеприпасы. Эта конструкция позволяла закидывать гранаты до двухсот метров.
— Бах! Бах! — частью в воздухе, но другие уже успели упасть, разрывались боеприпасы, исполненные по принципу шрапнели.
Сразу двадцать гранатометов разрядились и почти сразу же вновь были заряжены.
Каждая граната образовывала целую, пусть и небольшую плешь в толпе наседающих нагайцев. Стреляли уже все каре, как гладкостволами, так и штуцеры бухали, гранатометы. Враг терял критически много людей, но пока не мог сообразить, что уже проиграл.
И вот мелко задрожала земля. Шла в атаку наша конница.
Зрелище было первобытным, завораживающим и страшным. Туча пыли, блеск тысяч сабель, оскаленные морды коней. Они шли в атаку так, как делали это их предки сотни лет назад. Как русская рать на Куликовом поле.
Нагаи дрогнули.
— Готовсь! — разнесся над травой раскатистый бас командира стрелков.
Его подхватили офицеры со всех каре.
Моя тысяча отборных стрелков, они спешили стрелять, убить еще хоть кого. Словно бы сейчас не сражались, а соревновались в том, кому по итогу боя больше достанется трофеев. Ведь кто сделал решающий вклад, тому при дележке и коэффициент в доле от добычи больше.
— Пали!
Пять каре выстрелили почти одновременно. Для ногайцев это выглядело так, словно сама степь вдруг плюнула в них огнем. Залпированная стрельба по скученной кавалерии дала чудовищный эффект.
С небольшого расстояния пули из длинноствольных фузей пробивали лошадей навылет, калеча и всадников. Передний край ногайской лавы споткнулся, захлебнулся в визге раненых животных и хрусте ломающихся костей. Задние ряды на полном скаку налетали на падающих передних, образуя кровавую, барахтающуюся кучу-малу.
Вот тут и настал момент истины для атамана Акулова.
Пятнадцать тысяч казаков не стали ждать удара стоя на месте. Они рванули навстречу. Перед самой сшибкой над степью прокатился сухой треск тысяч пистолетных выстрелов — донцы в упор разрядили свое оружие в лица ногайцам, а затем две огромные конные массы с оглушительным лязгом сшиблись в рукопашной.
Началась страшная, вязкая рубка. Лошади вставали на дыбы, рвали друг друга зубами, люди рубились остервенело, молча, лишь хрипя от натуги. В этом хаосе я с удовлетворением отметил крошечный, но яростный отряд Азамбека. Его полторы сотни нукеров бились в самой гуще, отчаянно и жестоко убивая своих бывших соплеменников. Азамбек понимал: если мы проиграем, с него живого снимут кожу. Сегодня он покупал себе место в будущей элите кровью своих братьев.