Империя (СИ)

Не взята она была скорее по халатности и недосмотру нашего командования: эта цитадель практически полностью лишилась подвоза провианта и свежих боеприпасов с моря и представлялась мне достаточно легкой, простой добычей, которая рано или поздно сама упала бы нам в руки, словно перезревший плод.
Вести из степи были страшными. Всех тех знатных людей, которые были так или иначе связаны с моим тестем, вырезали под корень. Жестоко, по-восточному изощренно. И законного наследника убили — получается, сводного брата моей жены. Погибли и многие из тех преданных мурз, кто совсем недавно бок о бок, рука об руку рубился вместе с нами в далекой Австрии.
  
А возглавил взбунтовавшиеся ногайские орды тоже весьма известный мне человек. Человек, в котором я вовремя не рассмотрел ядовитую змею.
Это был Исмаил-бей.
Он, вернувшись из европейского похода с немалыми богатствами (которое я же сам, по доброте душевной, и позволил ему награбить у вдребезги разбитых турок!), вдруг стал вести себя крайне дерзко и агрессивно. И в какой-то момент, подло, во время мирного гостевого приема у провозгласившего себя ханом всех ногаев моего тестя, Исмаил хладнокровно убил его. А потом его нукеры учинили кровавую резню среди всех родственников и верных приближенных погибшего хана.
Почему он так поступил? Почему вот только недавно он храбро воевал вместе с нами, получал награды из моих рук, а теперь поднял бунт против нас?
Да потому что Исмаил-бей оказался весьма неглупым, расчетливым и невероятно амбициозным человеком. Он прекрасно понял, что былой безграничной ногайской вольнице стремительно приходит конец. Приходит неумолимо, как зима. И что теперь, если степняки хоть немного посмотрят в другую сторону — не туда, куда властно указывает русский государь — то ногайских орд просто не станет. Мы их сотрем в пыль.
А пока, видимо, у Исмаила были еще некие предпосылки и призрачные надежды на то, что битые турки смогут хоть немного оправиться от тяжелейшей войны с европейскими христианами и вновь мощно ударят по южным рубежам России. Да еще и Крым, глядишь, восстанет. А там и донские казаки, вон, недовольно бунтуют, грозя полыхнуть новым Разиным. В такой мутной воде Исмаил-бей надеялся, что ногайцы смогут действительно стать большим, полноценным и независимым ханством.
А может, честолюбивый Исмаил и вовсе решил занять пустующее место крымского хана? Такое высокое назначение (а это было бы ничем иным, как прямым назначением из Стамбула, если бы туркам чудом удалось реализовать свои очевидные реваншистские планы) наверняка окончательно вскружило голову молодому, решительному и алчному бею.
Нужно было мне тогда, в Австрии, обратить свое предельно пристальное внимание на то, как высокомерно он кривится от любого моего прямого приказа.
Да, Исмаил всё исполнял, но его смуглое лицо всегда явно выражало крайнее недовольство тем фактом, что ему, степному аристократу, вообще смеют указывать какие-то гяуры. Но я тогда все эти тревожные звоночки беспечно списывал на горячую спесь молодого военачальника, которого покойный хан официально поставил лишь пятым в линии престолонаследия.
Между прочим, сразу после меня и после моего малолетнего сына Петра. Гордость заела Исмаила. И эта гордость теперь умоется кровью.
Идем на Юг!
  
Глава 8
 
Кубань.
20 марта 1685 года.
Мы шли быстро. Степь гудела под копытами.
Атаман Акулов лично возглавил донских казаков, которые шли со мной на усмирение ногайцев. Это были пятнадцать тысяч отборных, обстрелянных бойцов, каждый из которых уже неоднократно чистил свою тяжелую саблю от вражеской крови.
Что удивительно, и за что казаки должны были бы в ноги кланяться России-матушке (пусть не мне лично, но государству уж точно): все эти пятнадцать тысяч шли в поход конными! Поголовно! А большинство воинов так и вовсе имели в поводу по два, а то и по три запасных заводных коня. Такого неслыханного роскошества, такой мобильности и богатства у донцов еще года три-четыре назад и в помине не было.
А еще вооружены они были теперь очень даже неплохо. Ладно луки и стрелы в тугих колчанах — это древнее оружие даже сейчас, если его грамотно, массированно и в правильной связке с другими средствами поражения использовать в степном маневренном бою, вполне уместно и смертоносно. Но вот тот факт, что почти каждый рядовой казак имел за широким кушаком как минимум по одному заряженному колесцовому или кремневому пистолету, а десятники так и вовсе по паре — вот это уже делало донское войско очень даже серьезной огневой силой.
Да, вооруженные до зубов казаки — это хорошо, когда они идут бить врагов государевых. Но, глядя на эту грозную, растянувшуюся до горизонта конную лаву, я отчетливо понимал: нам жизненно необходимо будет постоянно держать где-нибудь в районе Полтавы, да и южнее, в самом Азове, весьма серьезные, верные престолу регулярные силы.
Хотя бы для того, чтобы, если вдруг на Дону начнется какая-то заварушка и казаки всё же решат массово показать свою строптивость и природную вольницу, у нас всегда было под рукой, на месте, чем эту вольницу быстро и жестоко задавить.
Конечно, это невероятно серьезная статья расходов для казны — постоянно содержать такой огромный контингент регулярных войск в южных степях. Впрочем, прямо сейчас только в одном свежеотстроенном Азове находился мощный гарнизон, состоящий почти из пятнадцати тысяч солдат и офицеров.
Ну, справедливости ради, нужно было признать, что это в основном были старые, неповоротливые стрельцы. И лишь три полноценных полка регулярного иноземного строя да одна отборная, закованная в боях рота гвардейцев-семеновцев представляли там действительно современную, грозную военную силу. Но и этого пока хватало, чтобы держать юг в ежовых рукавицах. Пока не было большой войны.
Так что соблазн был велик. Я мог бы взять еще дополнительных регулярных войск из свежего азовского гарнизона, и, думаю, без особого труда смог бы договориться об этом с комендантом крепости. Но, поразмыслив, я посчитал, что отягощать себя в степном походе слишком большой массой неповоротливых пеших войск — тоже не вариант.
В конце концов, мы не идем куда-то биться под высокие каменные стены европейского города. Если уж нам и придется здесь всерьез сражаться, то разве что только при лобовом взятии кочевого стойбища или в бескрайнем поле, гоняясь до седьмого пота за стремительно улепетывающими ногайцами. А для этого мне нужна была легкая кавалерия.
Наше быстрое, почти молниеносное перемещение явно не оставляло для разрозненных ногайцев ни единого шанса на то, чтобы они успели собраться в единый кулак и выставить все свои силы.
Я, если честно, вообще не понимал, почему до сих пор никто из русских воевод не додумался бить степняков в глухое зимнее время? Ведь именно тогда они расходились на разрозненные, далекие стойбища и почти не общались друг с другом! Да, зимнее перемещение по промерзлой степи для регулярной армии было бы крайне болезненным. Оно требовало бы огромных, обременительных санных обозов с фуражом для строевых коней по той простой причине, что под глубоким снегом в степи не было травы. Но ведь это решаемая задача для государственного ума!
И сейчас, когда я с холма сквозь подзорную трубу смотрел на раскинувшиеся в низине войлочные юрты одного из стойбищ ногайской орды, я думал о том, что при грамотном подходе за несколько зимних недель, или, может быть, за месяц, можно было бы стремительным рейдом пройтись по всем таким стоянкам, разорить их полностью и при этом практически не потерять даже четверти своего войска. Враг зимой был слаб, медлителен и разобщен.
  
Сейчас была уже не зима, но и не полноценная весна. Молодая трава только-только пробиралась. И промедли еще недели две, то и кочевья могли бы тронуться и пойти нарезать степные круги, в том числе и соединяясь между собой.
Мы обложили стойбище плотным кольцом со всех сторон. Сделали это быстро, не встречая хоть какое-то сопротивление.