Империя (СИ)

Акулов потемнел лицом, но промолчал, потому что крыть ему было нечем.
— А еще вспомни, — жестко добил я, — что немало верных казаков из Запорожья и других Сечей сидят сейчас в Чернигове, в Сумах, в Харькове. В Старобельске с сербами, что пришли с нами из Австрии и Сербии, бок о бок сидят. Ушли они оттуда, от родичей твоих «единокровных». Ушли, потому что не захотели под турецкого султана ложиться и басурманским взглядам подчиняться! — отрезал я, глядя, как желваки ходят на скулах атамана.
  
Я прекрасно понимал, что у донских казаков пока еще сохраняются весьма теплые, братские чувства по отношению к запорожцам. В конце концов, не прошло еще и полвека с того знаменитого Азовского сидения, где запорожцы и донцы плечом к плечу взяли неприступную турецкую крепость. Они вместе стояли насмерть, немало деньков, а то и долгих, мучительных месяцев делили между собой последний заплесневелый хлеб и общее горе.
И подобные совместные походы не забываются просто так. Ничто так крепко не сплачивает людей, как совместно пролитая кровь: своя ли собственная в одной кампании, или пущенная кровь общих врагов. Это работает по-разному, но и то, и другое вяжет людей стальными узлами.
— Самих запорожских казаков я пока открыто трогать не хочу. Душить их вольницу буду несколько иначе, — тихо, но веско произнес я, глядя в упор на Акулова. — И если ты, атаман, позволишь кому-нибудь из своих донцов переметнуться и принять сторону запорожцев в грядущей смуте, то так и знай: можем мы с тобой и сабли скрестить. Ты мне друг, товарищ боевой, но я, в первую очередь, человек державный. И стою я за Россию. Вот, решил быть с тобой до конца откровенным.
Я замолчал, откинулся на спинку резного деревянного стула и принялся внимательно изучать реакцию Акулова в неверном свете свечей.
Атаман не был особо удивлен моими жесткими словами. Я был уверен, что этот прожженный степной волк прекрасно понимает, каковы мои истинные приоритеты, — я ведь и раньше не раз намекал ему об этом. А несколько тайных операций, которые были хладнокровно проведены моими людьми, в том числе и в отношении самого Акулова (исключительно для того, чтобы окончательно понять, чью же именно сторону он выбрал, ибо у меня оставались некоторые сомнения), должны были навсегда развеять все его иллюзии насчет нерушимости нашей дружбы и святости военного братства. Оно есть, это братство. Несомненно. Но ровно до тех пор, пока мы с ним находимся по одну сторону баррикад.
Худо-бедно, но историю я знал, и это знание будущего мне сейчас невероятно помогало. Вот я сижу в Черкасске, пью вино с атаманом… А ведь именно этот город в той, другой, известной мне реальности стал кровавым центром злого, беспощадного восстания Кондратия Булавина. И этот самый Кондратий, к слову, уже успел дорасти здесь до старшины.
Вчера вечером, гуляя с казаками, я даже успел с ним по-братски пообниматься. Такой еще молодой, горячий и озорной этот самый Булавин! Когда я, желая заработать дешевую популярность и авторитет среди казачества, проникновенно затянул песню из своего далекого будущего — «Не для меня придет весна…» — суровые, рубленные в боях мужики рыдали, как малые дети, утирая слезы грубыми рукавами.
И в тот момент мне было физически сложно осознавать, что часть из этих самых людей, с которыми я сейчас пью из одной чарки, в другой ветке реальности пошла против России, против государя Петра Алексеевича. Что именно они устроили такую кровавую заварушку, которая едва не поставила русскую державу на край бездонной пропасти.
Пришлось мысленно успокаивать и убеждать себя тем, что, во-первых, здешний Петр уже несколько иной, и, смею надеяться, нам удастся изящно обойти многие исторические подводные камни, на которые государь в иной реальности уверенно, с размаху шагал.
Ну, и играл роль тот факт, что донские земли пока еще не наводнило то огромное множество беглых, озлобленных рекрутов с оружием в руках, как это было в настоящей истории, когда из петровской армии бежали целыми отрядами. Это делало нынешних казаков чуть более сытыми, спокойными и менее придирчивыми по отношению к центральной московской власти.
Так что пока я этих людей ни в чем не винил. Однако среди ближайшего окружения Акулова уже крутилось несколько моих незаметных людей. Они действовали, на первый взгляд, сами по себе, но тайные доклады моему безопаснику Игнатию уже регулярно поступали. Правда, пока всё это были «детские» разговоры: кто что сказал спьяну, кто на кого косо посмотрел. Впрочем, даже такие, казалось бы, наивные, бытовые обиды, если они звучат из уст влиятельных казаков, однажды могут перерасти в серьезнейшую государственную проблему.
— Ты мне сейчас нужен для другого. Чтобы с ногайцами разобраться, — наконец сменил я тему, возвращаясь к насущным делам.
— Не хочется мне с ними ссоры затевать, Егор Иванович, — медленно, поглаживая ус, отозвался атаман. — Но с запорожцами ссоры хочется еще меньше.
— Ты хоть думай, товарищ мой, что ты вслух говоришь! — жестко оборвал я его. — Подозрений государевых еще больших на свою голову хочешь? Разве ты слепой и не видишь, что Россия сейчас прочно становится на ноги? Требовать от трона чего-то большего, чем имеете, вы не сможете. Вам попросту не дадут. И уж тем более не получите былой полной вольницы. Упорствовать в этом — верный путь к большой войне с нами.
— Доведаю я о том. Не слепой, — мрачно усмехнулся Акулов, тяжело глядя на меня. — А еще разве же не вижу я, как калмыки вдруг стали плотно кочевать прямо рядом с землями донских казаков? Противовес нам желаете учинить, Егор Иванович? За горло нас взять хотите? Знаем мы ваши столичные хитрости: уйдем из повиновения — так вы тотчас эту степную орду на нас и натравите?
Акулов говорил эти умные, стратегически выверенные слова явно с чужого голоса. Сам бы не додумался. Кто-то грамотно вкладывал ему в уши нужные мысли.
— Раз всё так ясно понимаешь, то и обижаться тебе не на что, атаман, — спокойно, не отводя взгляда, парировал я. — Ученые люди в Европах называют это мудреным словом «Реалполитик». Обстоятельства вокруг нас всегда жестоки и крайне недружественны. Но это совершенно не означает, что из-за них мы с тобой должны становиться врагами.
Наш тяжелый, откровенный разговор остался за закрытыми дверями. А на следующее утро, как и было условлено, состоялся большой казачий Круг.
По своему извечному обыкновению, казаки на площади шумели, спорили и яростно бурлили, как вода в весеннем котле. Но даже сквозь этот гвалт было отчетливо видно, что веское слово Акулова играет здесь решающую роль. Как ни крути, а он стал едва ли не самым богатым человеком на этих обширных землях. И, что еще важнее, стал он таким сказочно богатым именно благодаря России и тем победоносным походам, в которых участвовал под моими знаменами.
Казаки привезли несметное множество добычи сперва из взятого Крыма, а потом и из богатой, сытой Австрии. К слову, лучше и чище их самих в Европе надменных австрийцев стригли и грабили только перешедшие на нашу сторону стремительные отряды крымских татар. Так что звенеть золотом в карманах донцам пока нравилось куда больше, чем бунтовать.
Между прочим, эти самые перешедшие на нашу сторону татарские отряды сейчас находились в Крыму. И, учитывая то, что за время европейской кампании они целиком и полностью, по самые локти, завязли в крови и теперь были намертво, круговой порукой повязаны в отношениях с нами, можно было смело рассчитывать на то, что какая-то часть крымского общества будет готова даже с оружием в руках защищать государственные интересы России как внутри самого полуострова, так и во всем Черноморье. Им попросту некуда было деваться: свои же не простят.
  
А еще через три дня мы выступили в поход.
К этому времени мои опытные лазутчики, хоть и потеряв в степи с десяток верных людей убитыми и пленными, всё же смогли точно вычислить главное, хорошо укрепленное стойбище Союза ногайских орд. И находилось оно неподалеку от одной еще пока не взятой нами турецкой крепости, на Кубани.