Дроны над Сталинградом (СИ)

— Это наблюдательный, — сказал Алексей. — Вот за ним и бьют. Отсюда пристрелка.
Через двадцать минут снимки уже лежали на столе в блиндаже штаба. Командир вчитался глазами, сузив взгляд. Рядом стоял Чубаров, куривший уже третью махорку подряд.
— Ты уверен, что это свежая позиция? — спросил командир.
— Снимок сделан несколько часов назад. — Алексей говорил спокойно.
Командир кивнул связисту:
  
— Передай по батарее. Координаты — вот. Дать залп, проверить результат. Пятиминутный интервал.
Солдаты засуетились. Откуда-то принесли карту, приложили к снимкам. Быстро, слаженно — без обсуждений. Все поняли: если это сработает — война станет другой.
Через семь минут с востока донёсся залп. В воздухе дрожала земля. Через пять — ещё. В подвале все молчали. Алексей стоял у стены, сжимая пальцы в кулак. Дурнев ссутулился, глядя в пол.
— Больше ничего не будет? — спросил Чубаров, не оборачиваясь.
— Ждём разведку.
Спустя двадцать минут влетел связист с запиской. Командир вскрыл, прочитал. Поднял взгляд на Громова. Потом снова на бумагу.
— Позиция уничтожена. Два прямых попадания. Остатки отходят к балке.
Наступила пауза. Потом Чубаров выдохнул:
— Работает.
Командир откинулся назад.
— Вот тебе и фанера с брезентом. Ну что, инженер, готовь следующего комара. Завтра — новое направление. Тоже сидят в кустах, и пока также мы слепы. Но ты теперь у нас и глаза и уши.
Он подошёл к Алексею, протянул снимки.
— Оставь себе. История, считай. Первый в мире самолёт из подвала, который отомстил за разведку.
Вернувшись в мастерскую, Алексей молчал. На сердце было странное чувство — не восторг, не гордость. Ответственность. Он только что показал: можно видеть. Можно бить точно. Можно делать из воздуха оружие.
Но надо было начинать все сначала. Первый “Комар” уже не годился — корпус треснул.
— Надо новый, — бросил он Дурневу. — Упростим шасси. Добавим стабилизатор. И сменим винт — этот разбалансирован.
— Гром, ты уже модернизировать начал Комара?
— Да, сделаем еще лучше.
К вечеру заглянул связист.
— Товарищ инженер… из Особого отдела к вам заглянуть собирается. 
— Понял. Буду ждать. — Алексей даже не вздрогнул.
Ночью, когда Дурнев заснул, укутавшись в шинель, Алексей сидел над новым каркасом. Руки пахли древесиной и горячим лаком. На стене висел снимок — немецкая гаубица, уже уничтоженная. Он смотрел на неё и думал:
"Теперь — мы смотрим сверху."
  
Глава X. Особист
 
Пришёл он без шума. Невысокий, жилистый, в шинели с вытертыми локтями. Лицо — сухое, будто вырезанное из ножа, взгляд — ровный, без лишнего.
— Громов?
Алексей оторвался от верстака. Запах горелой фанеры, горячего лака, снега, принесённого на сапогах.
— Я.
— Капитан Корнилов. Особый отдел. Надо побеседовать.
Он не представился по уставу. Просто прошёл в мастерскую и сел на ящик у стены. Дурнев метнул взгляд — напряжённый, но опытный — и вышел, не дожидаясь приказа.
Корнилов достал блокнот и огрызок карандаша. Помолчал, покосился на дрон в углу:
— Это он и есть?
— Он самый.
— Запуск был вчера?
— Да.
— Где мотор брал?
— С “Голиафа”. Трофей, разведка притащила.
— Камера?
— “Лейка”. Немецкая. Старая, но рабочая.
Корнилов покивал, ничего не записывал.
— Питается как?
— Два аккумулятора. От рации. Один дохлый, второй ещё держит. Подают ток на электромотор. Винт самодельный.
— Управление?
— Задал маршрут до старта — летит. Снимок по таймеру. Потом поворот по тросовой схеме.
Корнилов на секунду задержал взгляд. Потом впервые заговорил не вопросом:
— Слушай. В штабе смеялись когда про фанерный самолётик услышали. А мне — не смешно. Точка на карте, немецкая батарея уничтожена, своих потерь нет. А ты — не летун, не связист, ни в одной разведке не числился. На ровном месте, из старой техники, делаешь штуку, которой у нас даже в проекте нет. Вот я и пришёл. Разобраться.
Алексей молчал. Корнилов продолжил:
— Скажи как на духу. Ты где эту штуку подсмотрел? В какой академии такому учат?
— Нигде не учат. Разбирался сам. До войны — в ОКБ. По радионавигации. А дальше — практика.
— Проверяли тебя, когда к нам попал?
— Документы смотрели.
— Ты в курсе, что к тебе теперь внимание будет особое? Не потому, что ты плохой. Потому что ты — редкий экземпляр. А всё редкое у нас либо в музее, либо под надзором.
Алексей кивнул:
— Понимаю.
— Дальше так. Работай. Но — всё, что делаешь, докладывай через командира. С кем говоришь, кто помогает — список. Фотоаппарат, моторы — под опись. Понял?
— Понял.
Корнилов встал, отряхнул шинель.
— И ещё. Глаз за тобой теперь будет. Негласный. Не как за врагом — как за интересным экземпляром. Вдруг и впрямь что новое родишь. Только чтоб без фокусов. Тут фронт, не выставка.
На выходе задержался:
— Дурнев у тебя толковый. Держись его. А сам — держи голову ниже, а аппараты выше. Тогда, глядишь, и до Берлина дойдем.
Дурнев скоро вернулся. На щеках румянец, лицо хмурое:
— Он про меня спрашивал?
— Нет. Сказал — ты толковый. Я подтвердил.
Сержант усмехнулся:
— Ну, тогда и работать будем толково.
Он подкинул на стол фанерную заготовку.
— Крыло подрезать будем?
Алексей кивнул, взял нож.
— Да. Работаем. .
  
Глава XI. Потеря
 
День выдался хмурым, с промозглым ветром, резким, как выстрел по ушам. С Волги тянуло сыростью, а по рации шли короткие доклады: “немцы закрепились у балки Широкой”, “слева миномёты, огонь плотный”.
Громов не спал почти всю ночь — доделывал второго “Комара”. Корпус — легче, чем у первого. Стабилизатор двойной. Винт сбалансировали на нитке. Фотокассета установлена по той же системе, таймер, взведённый вручную. Всё готово.
На рассвете вывезли катапульту на новое место — за разрушенной теплотрассой. Место открытое, земля мёрзлая. Сержант Дурнев покуривал в сторонке, глядя в серое небо.
— Что думаешь, инженер?
— Думаю — рано запускать. Порывы сильные.
— А по приказу из штаба — уже пора. Снимки нужны. Время не ждет.
Алексей промолчал. Он знал, что это так. Артиллерии нужны глаза.
“Комар-2” стоял на рельсах. Мотор проверен. Фотоаппарат взведён. Плёнка уже заряжена. Всё работало — в теории.
— Запускаем, — сказал он.
Рычаг сработал чётко. Дрон сорвался с рельс, чуть повело вбок — ветер. Крылья дрожали, держали, но неуверенно. Он ушёл в сторону, за кроны, к линии фронта.
Громов отметил в блокноте время.
Минута. Две. Пять.
Дурнев рядом молчал, глаза в небо. За ними молча наблюдали ещё трое — связист, разведчик, старшина из сапёров. Все курили. Все ждали.
Пятнадцать минут.
Двадцать.
Тридцать.
Беспилотник так и не появился.
— Не вернулся, — сказал Алексей просто.
— Не вернулся, — повторил Дурнев. — Бывает.
Катапульту разобрали молча. Инструмент сложили в ящик. Разговоров не было — не потому что не хотелось, а потому что в таких случаях всё уже сказано. Не вернулся. Значит, не его день.
В штабе командир выслушал спокойно.
— Могло сдуть. Могли сбить. Могло просто не хватить хода. Да мало ли что могло случиться.
— Скорее всего — снос по ветру. Он лёгкий. Над деревьями — поток гуляет, унесло. Может, упал в болоте. Может — за линией.
Командир посмотрел на Алексея:
— Жалко?
— Боевые будни. Без потерь не бывает. Первый не подбили — второй не вернулся. Третий, может, дойдёт.
Он кивнул. Этот ответ его устроил.
— Готовь третий. Но — упрощай. Нам нужен разведчик, не игрушка. Меньше деталей, меньше шансов сломаться. Пусть будет грубее, но надёжнее. Понял?
  
— Понял.
Командир посмотрел в окно, где хлопал брезент на штабной палатке.