Все матери ненавидят меня
Опять хватаю Дилана за руку.
– Идем.
На улице только начинает темнеть. Мы вышли к зоне разгрузки рядом с парковкой для персонала и теперь стоим молча. У меня на спине до сих пор рюкзак Дилана, я сжимаю его потную ладошку. Отпускать страшно, да он и не возражает. С другого конца школы доносится вой сирен и крики. Кто-то говорит в рупор.
Мы медленно обходим здание. Чем ближе к главному входу, тем громче стучит сердце. Я жду окрика, твердой руки на плече – нас вот-вот заметят и остановят. Но нет, ничего подобного. У дверей собралась толпа, полчища репортеров окружили школу, как муравьи – крошки после пикника. Двое полицейских поднялись к мисс Айви на ступени, а третий, бородатый, обращается к толпе монотонным голосом, чтобы не вызвать еще больший переполох:
– Дамы и господа, идет расследование…
Я поторапливаю Дилана, но он вдруг останавливается и смотрит по сторонам.
– Куда это ведут маму Алфи?
Следую за его взглядом и вижу на тротуаре перед школой нечто бесформенное. Различаю одежду, светлые волосы и тонкие, содрогающиеся руки и ноги. Раздается пронзительный плач. Не сразу понимаю: это человек. Клео. Двое полицейских, мужчина и женщина, пытаются поднять ее с тротуара.
Сердце у меня замирает, к горлу подкатывает тошнота.
– Давай, – тяну Дилана в сторону улицы. – Уходим отсюда.
Жители элегантных домов у школы понемногу включают свет, и по тротуару разливаются лужицы теплого сияния, а незанавешенные окна превращаются в маленькие театры: вот мама помогает ребенку с уроками, вот мужчина режет овощи, вот мальчик играет на фортепиано. Им невдомек, какая трагедия разыгрывается неподалеку.
Останавливаюсь на секунду и изучаю лицо Дилана. Оно бесстрастно, равнодушно. Судя по виду, он не слишком расстроился. А чего ему расстраиваться? Сын замечает мой взгляд.
– Мам, я…
Прижимаю палец к губам.
– Ни слова, пока не придем домой. Потом все расскажешь.
Сохраняю на лице спокойствие, шагаю неспешно. И все же безмерное облегчение сменяется другим чувством – у меня сосет под ложечкой, как после прыжка с трамплина. Пропал мальчик, а я умыкнула сына прямо под носом учителей, репортеров и полицейских. О чем только думала?!
Крепче стискиваю руку Дилана, сжимаю пальцами потную ладошку.
Жив. Здоров. Невредим.
8
Шепердс-Буш
Пятница, 16:23
Когда наконец приходим домой, у меня так трясутся руки, что я не попадаю ключом в замочную скважину. У Дилана лопается терпение, и он сам открывает дверь («Ой, мама, давай я!»).
Знаю, что нужно делать. То же, что любая хорошая мать: поставить чайник, усадить сына на диван и обо всем расспросить. Гоню себя на кухню, но тело будто отлито из свинца, а к рукам и ногам привязаны гири, которые тянут меня на морское дно. Не предлагаю чай с печеньем, а лежу на диване лицом вниз. Глаза сами закрываются.
Дилан идет на кухню и наливает себе воды.
– Можно сходить к мистеру Фостеру?
– Мистеру Фостеру? – тупо спрашиваю я.
Дилан ставит кружку.
– Ага. У него есть сверчки для Греты. У нее скоро спячка.
Я сейчас прямо ненавижу его черепаху. Привстаю с большим трудом – будто «Титаник» со дна поднимаю.
– Шутишь?
– Нет, – невозмутимо отвечает Дилан.
Разумеется, нет. Мой сын всегда говорит буквально.
– Садись, – велю я и хлопаю по дивану. – Рассказывай, что сегодня случилось.
Сначала он вроде бы хочет сесть. Потом вдруг хмурится и швыряет кружку об стол; та разбивается на сотни крохотных осколков.
– Ты все портишь! – он убегает в комнату и хлопает дверью.
Пусть идет. Достаю совок с метлой и собираю осколки. День был адский, тут любой сорвется.
Телефон гудит, пока ставлю метлу в шкаф. Сообщение от Уилла.
Видел новости. Что у вас там?!
С Диланом – ничего, – отвечаю я.
На экране три точки. Уилл печатает.
Буду в 6. Собери его.
* * *Закончив подметать, на цыпочках подхожу к комнате Дилана и стучу в дверь. Он сидит на разобранной кровати и смотрит куда-то вдаль.
– Макароны с веганским сыром на ужин, как тебе мысль?
Дилан качает головой. Я изучаю его лицо, ищу подсказки. Мягкие щеки напоминают о малыше, которым он был совсем недавно, как будто пять минут назад. Скольжу взглядом по графическим романам Геймана о Никте Оуэнсе, по охапкам кое-как собранного и забытого белья, по навороченному телескопу (подарок Уилла – явно намек на то, что из нашей квартиры звезд нормально не увидеть).
– Слушай, Дил, ты ведь знаешь – я на твоей стороне.
Он кивает, не поднимая глаз. Сажусь на разобранную кровать, провожу рукой по мятой простыне с космонавтами. Грета, не мигая, наблюдает за мной из террариума.
– Мне нужно знать, что сегодня случилось.
Я жду. Рассказ вырывается из сына отрывками.
– Мы поехали. В заповедник, – монотонно бубнит Дилан.
Представляю, как мальчики в резиновых сапогах бродят в грязи по колено среди болотных растений, шагают мимо заброшенных водоемов и засидок, из которых наблюдают за птицами.
– Так, ясно.
– Мистер Макгрегор разделил нас на пары, выдал по биноклю – следить за редкими выпями, – голос Дилана чуть дрожит. Он опускает глаза в пол, обводит взглядом узор из звездочек на ковре. – Мы с Алфи были в паре.
Сердце у меня бьется чаще.
– Вы с Алфи вдвоем наблюдали за птицами? Больше никого?
– Ага.
Волоски на шее встают дыбом.
– Кхм, ясно. Дальше.
– Мы ушли на другую сторону болота. А я… увидел кое-какой мусор на земле. Банку от «колы» и упаковку от «марса», – он возмущенно сжимает руки в кулаки. – Кто-то взял и бросил. А если бы птица задохнулась?
Представляю тихое, прохладное озеро. Я спокойна. Я спокойна.
– Ладно. Дальше.
– Я сказал Алфи: «Пойду поищу мусорку». А когда вернулся, его не было, – Дилан опускает голову. – Я думал, он спрятался или хочет меня разыграть.
– Не понимаю. Вас ведь должны были посчитать в автобусе? Почему вы поехали в школу без Алфи?
Дилан смертельно бледнеет. У меня опять сосет под ложечкой. Пазл постепенно складывается, но не очень-то он мне нравится.
– Так… ты знал, что Алфи нет в автобусе? – мягко спрашиваю я и надеюсь, что ошиблась. – И… ничего не сказал?
Дилан не отрывает глаз от пола.
– Не понимаю. Почему сопровождающие не заметили?
Сын избегает моего взгляда.
– Не знаю, – бормочет он.
– Дилан.
Он протяжно выдыхает.
– Мы все уже сели. Мистер Макгрегор говорил с водителем, а сопровождающая называла наши имена и вычеркивала из списка. А когда назвала Алфи…
– Ну?
Голос у Дилана совсем глухой, словно со дна океана доносится.
– Я сказал: «Здесь!»
– Что-что ты сделал? – недоумеваю я.
– Пошутил! – крупная слеза стекает по его щеке.
Цепенею. Пожалуй, только слезы Дилана могут меня саму довести до слез, а если начну, он еще сильнее расплачется, вот и пойдет порочный круг соплей и рыданий. Прижимаю сына к себе.
– Это я виноват, – задыхается он.
– Нет, – отвечаю я поспешно, безотчетно. – Не говори так. Никогда так не говори.
Мы с Диланом неподвижно сидим на кровати. Под толстовкой у меня до сих пор черное боди из «Селфриджес». Оно мне кажется кольчугой, тесно сжимает и не дает вырваться.
Дилан вертит прядь песочных волос. Тик у него такой. О чем-то он еще умолчал.
– Я забыл рюкзак.
Выпрямляюсь на кровати.
– В школе?
– Нет, – тихо отвечает он, не выпуская из пальцев прядь. Потом переводит взгляд с ковра на меня. – В заповеднике.
Ерунда какая-то… Я же точно принесла рюкзак домой! Ну да ладно.
– Ничего. Занятия все равно отменят. Позвоню и спрошу, не привез ли кто рюкзак в школу.
– Мам?
– Да?
– Думаешь, Алфи умер?
Перед глазами явно встает образ: тело мальчика ростом с Дилана опускается на дно водоема. Гоню наваждение прочь.