Наставникъ 1 (СИ)
Но я не кот. А если и кот, то с острыми когтями и клыками, да и мышей ловить не разучился. Если буквально ещё десять минут тому назад, когда я осознал, что нахожусь в прошлом и что это не дурной сон, я только лишь размышлял над тем, каким же делом мне заниматься в этом мире, и думал даже сделать изобретателем, чтобы помочь Родине…
То теперь знаю всё. Да, я помогу стране, но иначе. Может быть, не в глобальном: для этого нужно быть куда как более статусным человеком и не пробивать дно, чего с успехом добился мой предшественник в этом теле. Но вот выучить достойных людей, умных, возможно, что и будущих изобретателей — это я смогу. Это мой вызов. Это моё призвание в прошлой жизни, то, что я умею делать и сейчас.
Но еще… время же сейчас суровое. Только закончилась не самая простая война со Швецией. Сейчас сразу две войны идут: с Османской империей и с Ираном. И я вот так буду на все это взирать, зная, что уже скоро Наполеон примет решение напасть на Россию?
А смогу, с моим-то отношением к России? Нет… Не смогу. Думать нужно, что делать. Впрочем, не оказаться бездомным и не умереть с голоду — задача пока первостепенная.
— Послушайте, я никак не могу вас после всего этого оставлять. Если будет так угодно, я прощаю вам долг и позволяю прямо сегодня не съезжать с вашей комнаты, а сделать это в течение, скажем, нескольких последующих дней, — явно пытаясь заработать себе индульгенцию, прощение в борьбе с собственной совестью, ответил тем временем Покровский.
— Пожалуй, что от подачек я откажусь. Но вам, тому, кого я считал человеком чести, не стоит мешать мне ни в чём больше…
Сказал я это и задумался. Как же хотелось утереть нос всем этим проходимцам, особенно тому, кто посчитал себя вершителем судеб — это я о Карамзине. А ведь думал раньше, почему я его, как историка, так невзлюбил! Может, уже тогда я догадывался, каким он может быть прескверным человеком. Да и что там, не догадывался, а всё же знал: ведь Сперанского сожрал в том числе и Карамзин.
Но те источники в будущем всё же могли, за истечением времени, быть неточными. Но не теперешние мои «картинки» и свидетельства.
— На вашем учебном заведении свет клином не сошёлся, — сказал я, начиная искренне жалеть человека, стоящего напротив.
Хуже всего должно ощущаться мужчине, когда его начинают жалеть.
— Лично я вам препятствий чинить не стану, — на выдохе, словно бы обречённый на казнь, проговорил Покровский. — Пробуйте устроиться в гимназию.
— И на том спасибо. Вам же я желаю успешно побороть свою совесть, ведь вы знаете сами, что поступили бесчестно, — сказал я, выходя из кабинета и громко хлопая дверью.
Зализанный мальчик на побегушках было встал со своего стула, но плюхнулся на него вновь, едва поймав на себе испепеляющий мой взгляд. Правильно сделал. В таком состоянии я мог бы повести себя и куда как более жёстко.
Далеко идти не пришлось. Демидовский лицей и Ярославская гимназия находились в одном здании. Вот только гимназия занимала куда меньше пространства, меньше аудиторий и прочих помещений. И была словно дочерним предприятием Демидовского лицея.
И это выглядело довольно интересно, если пошевелить мозгами.
Было бы вполне к месту, если бы Ярославль был хотя бы раза в два крупнее, чем сейчас. Но я не видел ни высоких зданий, ни плотной застройки. И даже отсюда, со Стрелки, где находилось здание лицея и гимназии, была уже видна граница города.
Пусть я по привычке его сравниваю с городами оставленного мной будущего, урбанизированного общества. Однако в теперешнем Ярославле насчиталось бы разве что тысяч тридцать жителей. Ладно, сочтём сюда и деревни поблизости, но… И откуда я это знаю?
И все равно, на такой город по нынешним реалиям два учебных заведения — это много. Получается как в той поговорке: то густо, то пусто. В других городах и захудалых-то гимназий нет.
Я бодро прошёл вдоль забора несколько десятков шагов. Самочувствие удивительным образом было в норме. Нет, не так — оно было таким, что хотелось парить в облаках. Наверное, это и вправду норма, но разве что для этого тела, которое я занял.
Пожилых людей ведь постоянно сопровождают болезни. Они могут забыть многое, но точно помнят, где лежит тонометр и термометр. И вот тут — бам… И ничего не болит. И вот когда я это осознал, понял, что теперь полностью здоров, огромной волной накрыла эйфория. Ноги, между тем, словно бы сами вели к директору.
Я остановился на крылечке. Несколько раз вдохнул-выдохнул. Идти на серьёзный разговор, когда переполняют эмоции, нельзя. А ещё я покамест пытался покопаться в отпечатках памяти реципиента и вспомнить, как же зовут директора Ярославской гимназии.
Устроюсь на работу. Не то нынче время, чтобы от дипломированного специалиста, готового работать в образовании отказывались. Если элитные учебные заведения, такие как Демидовский лицей, еще решат кадровые вопросы, то вот иные… Так что я был полон оптимизма. Ну не рыдать же, не опускать же руки!
Что ж, покажем ещё этому городу, а то и всей России, что в будущем педагогика зашла далеко вперёд. И не только педагогика. Вызов брошен — и я его принимаю!
«Покровский» — эта фамилия продолжала крутиться в голове.
Ну, так Демидовский лицей возглавляет Покровский.
Пройдя мимо дворника, что опёрся на черенок метлы и, казалось, в подобном положении спал, я смёл сомнения и последовал к кабинету директора гимназии.
И зачем множить количество учебных заведений, когда они находятся в одном и том же здании, когда в них обучается в общей сложности не более ста двадцати человек, а ещё…
— Так вот же! — я чуть не хлопнул себя ладонью по лбу.
На двери директора Ярославской мужской гимназии была написана фамилия Покровский. Однако имя значилось другое.
— Я к Никифору Фёдоровичу, — сказал я.
И отчество у них совпадает, и фамилии. Нетрудно догадаться, что это братья. Тем более, что им имена-то эдакие — в одном стиле, что Герасим, что Никифор.
Остановился. Посмотрел на человека, возможно, секретаря, сидящего у двери директора. Будто бы отмахиваясь от назойливой мухи, молодой человек, не отрывавшийся ни на миг от какой-то книжки, махнул в сторону двери.
— Его высокоблагородие вас не ждет, — сказал молодой человек.
— Меня никто не ждет, но так получается, что я сам прихожу, — сказал я.
Глава 4
10 сентября 1810 года
Приемная. Тут люди не работают. Нет, я не намекаю на то, что тут работают нелюди. Я говорю о том, что складывается впечатление, что никто не работает.
Есть такие учреждения, куда приходишь, а там пахнет чесноком, кофе. Чеснок не потому, что вампиров боятся, или от посетителей защищаются устойчивым запахом, отгоняющих всех. Котлетки такие. Их много, ибо десять приемов пищи на рабочем месте нужно же что-то жевать. Скука же, когда не работаешь! И ходют тут всякие мешают не работать!
В приемной не было бумаг, чернильницы, каких-то папок с документами, печатей. Ни-че-го, что могло бы говорить о работе. Ну кроме одного персонажа.
Молодой, даже в сравнении со мной, а мне двадцать пять, вряд ли больше, хотя возраст, что странно, я свой и не вспомнил. Волосы у него тоже были зализаны чем-то вроде жира, но напополам, с пробором посередине головы.
— Non, je vous l'ai dit [фр. Нельзя, я уже сказал вам] — небрежно бросил прилизанный.
Сказал и даже головы не поднял.
Ну, хоть читает! А не наркоман какой. Впрочем, наверное, в этом времени чтение не следует принимать за исключительный показатель рвения к наукам. Телевизора нет, музыки нет, да и в литературе скудненько пока. Ну а за неимением других развлечений выбирают доступные.
— Да что же вы все на французском говорите? Русские же люди! А Наполеон уже собирает армию вторжения! — сказал я, на что секретарь, наконец, поднял взгляд и уставился на меня. — Меня директор ожидает!
