Наставникъ 1 (СИ)

Понял ли я? Да, удивительно, но да! Хотя в своей прошлой жизни я владел хорошо немецким языком и сносно английским. А, еще немного итальянским, уж очень любил я итальянское кино. Ну и что? Понял и ладно. Но…
— Извольте изъясняться на русском языке, а не на языке врага. Или же вы против России? — сказал я, смущая «предателя».
Вот только надеюсь, что он предал только меня, а не Россию. Хотя… Вот Сталина на них нет. Не представляю, чтобы пусть бы и в 1940 году в Москве было модным говорить на немецком языке.
  
— И нисколько я не против России. Все вы норовите подставить меня… А господин Покровский не принимает нынче, — деловитым тоном сказал мне предатель.
Все же именно — трусливый предатель, который с превеликим удовольствием пил вино за мой счёт, за те деньги, которые я одалживал, чтобы поддерживать реноме самодостаточного преподавателя. Во всём мне поддакивал, во всём соглашался. А я, такой наивный, клял на чём свет стоит своих обидчиков.
Да и сам Покровский… Он же говорил мне, что не любит этого высшего света, который пожирает любого, кого… Да на кого глаз упадет. Они даже доедают, казалось, всесильного Сперанского. Но… Как последовала команда «фас», то и Покровский подчинился.
— Для меня теперь же освободится! — решительно сказал я.
Парнишка попытался схватить меня за рукав, но я его так одёрнул, что явственный страх проступил в глазах у Василия Петровича.
— Сядь, трусливое трепло! — зло сказал я.
Трепло село на стул и захлопало ресницами. Я же достал платок и протёр глаза. Нет, всё-таки был конъюнктивит, и глаза слипались не только от того, что хотелось спать и всё ещё не сошёл хмель.
Дубовую дверь я открывал, конечно, не с ноги. Хотя хотелось. Но зачем же начинать разговор со столь явной грубости?
— j'ai dit que je n'acceptais personne [фр. Я же сказал, что никого не принимаю], — услышал я еще до того, как успел что-то сказать.
— Герасим Фёдорович, si nous sommes des gens russes, peut-être que nous parlerons en russe? [фр. Если мы русские люди, то может будем говорить по-русски?] — сказал я и механически, кивнул.
Чудны дела твои… Сказал на французском. Забавно, если бы только было настроение для забав.
— По-русски? Вы не перестаете фраппировать. Но я не позволял вам говорить со мной без чинов, — откладывая очки в сторону, аккуратно ставя в стеклянный инкрустированный стакан гусиное перо, сказал исполняющий обязанности проректора.
Как же здесь все по полочкам, на своих местах. Словно бы человек не работает, а приходит и наслаждается все свое рабочее время тем, что чернильница стоит ровно там, где и нужно. Педант…
— Будь по-вашему. И вам следует обращаться ко мне тогда по чину. Но извольте объясниться, почему вы, взяв меня на службу, отказываете в оной нынче? — говорил я твёрдо, уверенно, прожигая взглядом своего собеседника. — Я что, щенок, которого выкинуть можно? Со мной так нельзя.
Я уже знал, что это не моя манера поведения — того меня, что был в этом теле ещё ночью. Но вести себя другим образом не видел смысла и не имел желания.
— Вы сами разве же не понимаете, почему я отправляю вас в отставку? — поиграв желваками из явного недовольства, сказал Покровский.
— Что не устраивало вас в моих профессиональных качествах? — задал я вопрос.
— Вы должны понимать, почему я это делаю, — с нажимом сказал исполняющий обязанности проректора.
— Извольте объясниться! — настаивал я на своём.
Ко мне пришло понимание, что кроме того, чтобы работать преподавателем, тут нужно определиться в жизни, а это крайне и крайне сложно. И, может быть, я проснусь уже следующим утром где-нибудь в больничной палате в окружении заботливых медсестёр, но, если мне дарована будет даже скоротечная жизнь, я должен её прожить так, чтобы потом не было стыдно вспоминать.
Если же я лишусь и того убогого жилья, что было у меня, где я проснулся, то жить негде. Все… финиш. Так что понурить голову и просто уйти я не смогу, не имею такого права и возможности.
Покровский же посмотрел мне прямо в глаза. Он не хочет признавать, что прогнулся, не ведет себя, как человек слова.
— Вы желаете моего признания? Тем самым хотите унизить меня за то, что я иду на поводу у обстоятельств и лишаюсь умнейшего человека в преподавательском составе? Но тогда я могу припомнить вам не только то, насколько вы образованы, но и то, что мне стало известно о ваших карточных долгах. Напомню и о том, что лично мне вы должны семь рублей, у иных также одалживались. Вы откровенно много пьёте…
— Что вас не устраивает в моей педагогической деятельности⁈ — напирал я.
Это в будущем выгнать за пьянку было бы вполне обыденным делом. Сейчас же и долги, и злоупотребление моим реципиентом алкоголем — это лишь отговорки. И у немалого количества преподавателей, что ещё вчера с удовольствием пили за мой счёт, есть свои скелеты в шкафу. А уж когда они пьют, то и упоминать об этом конфузе не прилично. Даже и начальству.
— Хорошо… Вынужден вам сказать то, чего вы сами же требуете, Сергей Фёдорович. Но после этого не хотел бы вас видеть вовсе никогда, — уже не скрывая своего раздражения, говорил Покровский.
Хорошо же. Послушаем.
— Вы что наобещали господину личному биографу Его Императорского Величества Николаю Михайловичу Карамзину? И это я не буду вникать в подробности того, что у вас произошло в Петербурге и почему вы теперь не вхожи ни в один приличный дом.
— Мы же с вами говорим откровенно. Что же, по вашим сведениям, произошло в Петербурге? — мне было важно знать, что такого начудил мой реципиент.
Еще не хватало, чтобы я, скажем, в приличном обществе залез на стол и всех по матушке костерил. Это, конечно, было бы забавным, но только если не со мной в главной роли.
Покровский подобрался, встал, опёрся на свой рабочий стол. Если он хотел таким образом продавить меня и заставить смущаться, то и сам быстро понял, что манёвр не удался. Я ждал продолжения его рассказа с невозмутимым лицом.
— Извольте… Вы напились, залезли на стол в салоне супруги Николая Михайловича Карамзина, уважаемой в обществе дамы Екатерины Андреевны Карамзиной. Называли самого биографа императора прохвостом и… — Покровский задумался. — Как же ещё? Ах! Лжецом, сказочником и что-то еще, что более неприличное.
Я чуть было не рассмеялся. Экий я догадливый! Или это опять «картинки», отпечаток старой личности, что заселяла это тело прежде. Да-а, уж точно, от таких выходок нужно отказываться.
Между тем проректор продолжал насыпать мне перцу:
— Но этим конфузом вы опозорили, скорее, лишь себя. Такое, впрочем, порой бывает на приемах с… невоздержанными людьми. Вот только вы после того посмели сказать, что способны выучить курс слушателей не хуже, чем это сделают в Царскосельском лицее. Или не так? Я не намерен в своём лицее проводить такие эксперименты, да и соревноваться будь с кем не желаю. И вы нынче персона нон грата… Мне неприятно общение с вами, — сказал Покровский. — Вы посмели бросить вызов человеку с положением, и, позвольте заметить, человеку злопамятному. Вы… вы… поцеловали Екатерину Андреевну. А Николай Михайлович при том не вызвал вас на дуэль. Представляете ли вы, сколь мстить вам будут?
Экий я затейник… Словно бы реципиент знал, что ему всё это разгребать не придётся, что кончаются его деньки и теперь я займу его тело. И вот так мстил мне, загоняя в ничто. Я думал, что дно уж пробито. Но некто, с кем будут ассоциировать меня, постучал снизу.
— Милостивый государь, я свои слова по ветру не пускаю. И дайте мне опору — я переверну этот мир. Вы же стремитесь эту опору убрать у меня из-под ног. Вы нынче и сами показываете себя как слабый человек… Вы отказались от своего слова под давлением обстоятельств, — с явным сожалением сказал я.
  
Мне стало жалко этого человека. Насколько я знал, ну или не я, тот я… Покровский был порядочным. Наверняка сейчас будет переживать о том, что пообещал мне место преподавателя, а теперь, словно того кота, что перестал искать мышей, вышвыривает прочь как дармоеда.