Наставникъ 1 (СИ)

Митричу на самом деле доверяли все постояльцы этого дома. Ни у кого никогда ничего не пропадало. И двери не закрывали, ведь Митрич если зайдёт, то приберется или воды оставит, а что найдёт — так всё положит на видное место.
Видимо, этот зверёк не гадил там, где кормился.
Ну а теперь пора привести его в чувство. Как раз сгодится ещё не убранный таз с мыльной водой.
— Где награбленное? — спросил я, выплеснув воду ему на лицо и нависая над ним.
  
— Что говорить мне? — прохрипел душегуб, глядя на меня с каким-то странным смирением. — Мне осталось лишь молиться за упокой души своей грешной. А если отдам тебе всё, то отпустишь меня?
— Отпущу, — солгал я, не моргнув глазом.
— А и забирай, я своё возьму. А если соврал мне, так ты, барин, на себя грехи мои возьмёшь, — тут же открыл он мне свою странную, почти мистическую логику.
Время поджимало — вот-вот городовые явятся.
— Так где? — повторил я жёстко.
— Под третьей половицей, в том чулане, что я занимал, — наконец, проговорил он.
Я ещё проверил, хорошо ли завязаны узлы на верёвке. Затем взял кистень и без колебаний стукнул душегуба рукоятью по голове. Пусть-ка полежит в отключке, так оно надёжнее.
Осмотрел оружие так и сяк. Нет, кистень не тяжелый, никаких иголок в нём не таится, таким убить сложно. Значит, жертв он, скорее всего, оглушал, а потом добивал ножом. Всё сходится.
Пройдя в чулан, я быстро отыскал нужную доску в полу. Нож легко поддел её — половица подалась без сопротивления. Никаких больше ухищрений — прямо под нею тайник.
Там — целая россыпь добычи: карманные часы (золотые, между прочим, большая редкость и признак высокого статуса), бумажные деньги, сваленные как попало, словно ребёнок конфеты поел и попытался скрыть следы своей шалости. Серебряные монеты, золотые кольца, браслеты, какие-то медальоны… Много чего.
Соблазн окунуть руки в эту груду богатств был огромен. Я не безгрешен — жаба так и придушила при мысли, что всё это уплывает у меня между пальцев.
«Можно взять хотя бы триста рублей, чтобы расплатиться с Самойловым…» — мелькнуло тотчас в голове.
Но нет, ведь это не клад, не находка — это чужие деньги и вещи.
Конечно, никто не будет ждать, что преступник не потратил из награбленного нисколечко, так что я всё же отщипнул из тайника десять рублей — в конце концов, мне нужно питаться и купить хотя бы новый воротничок, а за мои услуги и советы, как и за поимку опаснейшего преступника, мне пока что никто и не думает платить. Остальное аккуратно складываю в сумки, чтобы начать опись. Именно для этого я и хотел быстрее вскрыть тайник. Что-то мне подсказывает, что при таком уровне коррупции многое может прилипнуть к рукам городовых или даже губернского полицмейстера.
Двое золотых часов — уже немалая добыча. Мало кто устоит перед таким соблазном…
Собрав всё, я направляюсь в комнату, где оставил обездвиженного убийцу. Впереди — долгие объяснения с полицией, но главное уже сделано.
Теперь осталось только дождаться правосудия.
— Ах ты, сука! — вырвалось у меня, когда я увидел, как душегуб, словно гадюка, поджимая туловище, ползёт прочь из комнаты.
А я ведь нарочно приспустил ему штаны, чтобы не смог убежать. Видимо, он решил, что раз бежать не получается, то можно уползти. Не раздумывая, я пнул его ногой в голову — и вновь отправил в нокаут. Тело обмякло, голова безвольно откинулась.
Сам же я направился по открытым комнатам — искал письменные принадлежности. Руки слегка дрожали: адреналин ещё гулял по венам после схватки. Наконец, нашёл чернильницу, перо и стопку какой-никакой бумаги. Ещё с четверть часа у меня ушло на то, чтобы переписать все предметы, найденные в тайнике. Я старательно выводил каждую строчку. Пускай всё вернут и Соцу, и другим.
Однако вот и список дописан, а ни полицмейстер, ни городовые сюда не являлись. Коллега мой, Беспалый, уже должен был добраться до управы, отсюда недалеко. А служивые что-то не торопились.
— Обманул всё-таки ты меня, барин? — вдруг раздался хриплый смех Митрича.
Он приоткрыл глаза и теперь глядел на меня с каким-то безумным торжеством.
— Ну, с волками жить — по-волчьи выть, — ответил я холодно. — А ты скажи, зачем людей жизни лишал? Ради презренного металла?
— А что ж все эти барчуки да торгаши людям в жизни дают? — огрызнулся он. — То хорошо ли? Пусть я мужик, а всё ж…
Он начал рассказывать о своей судьбе. Сбивчиво, с горечью. О том, как жена его умерла, а дочь забрали в серальки, где пользовали, как хотели, хотя она была ещё ребёнком. Как он прибил за то приказчика, потом примкнул к войскам, даже с Александром Васильевичем Суворовым по Европам хаживал.
«Видимо, каждому убийце нужно оправдание своих поступков, — подумал я. — И благодарные слушатели, которые должны пожалеть и понять. Вот что движет человеком, когда он берёт нож и убивает другого».
Но все эти оправдания — пустое. Если человек переступает через самоё человечность, облик его меняется на звериный, и назад уже дороги нет.
— Небось, кого-то из служивых ты и прибил, чтобы взять его имя. А как с армии потом ушёл? — спросил я, пытаясь уловить нить его истории.
— Так прибил я уже после. Инвалида прибил. Ступню ему оторвало, вот и отправили служивого… — бормотал он.
В его словах крылось нечто большее. Скорее всего, это ещё один пример коррупции — прогнившая система, позволившая душегубу появиться в Ярославле. Может, мне было бы его и жаль, если б он только грабил, если бы не кровь на его руках.
Страшно представить, что должен чувствовать отец, когда его дочь забирают в серальки. Это только звучит, как детская шалость, но на деле — серьёзный изъян всего нынешнего общества. Помещики устраивают себе целые гаремы, чтобы пользовать крестьянок, считая, что это даже благо для девушек: их же, мол, кормят, одевают, иных даже «манерам учат». А то, что они должны при этом служить похотливым прихотям господ, — это уже не столь важно. Вот и придумали даже слово отдельное, чтоб хоть как-то прикрыть всю неприглядность явления.
Бывало ли где-то общество, где не лезут, чуть только отвернешься, все эти пошлости и низменные желания человека? Думаю, что нет. Но возникает вопрос о масштабе: когда-то этой мерзости меньше, а когда-то она прёт со всех щелей, уже и не стесняясь ни икон, ни взглядов людей.
Наконец, на улице послышались тяжёлые шаги, и в комнату ворвались двое городовых — румяные, с усами, со взмокшими лбами Гляди ж ты! Все же спешили, запыхались.
— Вот и есть душегубец и вор, — указал я на Митрича. — Работу вашу я исполнил. Благодарности буду ждать от губернского полицмейстера и извинений. Так ему и передайте.
— А с чего ж он душегуб? — засомневался один из городовых, потирая подбородок.
— Ну, тварь безбожная, признавайся! — пнул я ногой Митрича.
— Не душегуб я никакой, навет это всё! — всполошился убийца, дёргая связанными руками.
— Хорошо, я всё расскажу, — произнёс я твёрдо. — Научитесь, как нужно проводить оперативную работу.
И я начал излагать всё по порядку: как заметил странности в поведении Митрича, как опросил пострадавших, как привлек…
— Будет вам… Своих тайн не выдаю. Душегуба взял… Вот, принимайте, — сказал я, подумав о том, что я словно бы оправдываюсь перед городовым.
— А ну-ка глянь. Да ведь у него на правой руке шрам, укушенный. Мы уже искали такого… — сказал полицейский.
Значит, какая-то работа ими всё же велась.
— Вот ещё, — я указал на листы бумаги. — Здесь указано, сколько взято серебра, какие вещи найдены у убийцы. Так что не вздумайте сделать так, чтобы какие-нибудь часы, кольцо или серебряные рубли с бумажными деньгами вдруг «потерялись».
  
Городовые окинули меня странным взглядом — только что ещё сомневались, что тут к чему, потом обрадовались, а теперь смотрели, будто на отродье лесное. Наверное, если бы мы сейчас заговорили откровенно, они бы, как и Митрич, начали жаловаться на свою горькую судьбу: мол, если не украдут у порядочных верноподданных его величества хоть рубль, то детишки с голоду пропадут.