Наставникъ 1 (СИ)

Ведь вот она — опора для государства, для империи. Отпусти такого из армии лет так в сорок — так он ещё успеет и землю обработать, и семью завести, и детишек родить. Да и будет тогда до скончания своих лет благодарить того, кто дал ему всё это.
Как будто бы сейчас на Руси ощущается острый земельный кризис. Землицы пока хватает, а дальше ста километров от рек и вовсе никто не селится. Уверен, что и в причерноморских степях хватает земли, и на Донбассе, и в Поволжье её пока вдоволь. Не говорю уже про Дальний Восток. Можно же отставников и туда отправлять. Любых хунхузов такие сдержат, если наделить казацкими вольностями.
  
Ну да ладно. Не с моим нынешним положением в обществе думать об этом. Надеюсь, что здесь уместна приставка «пока».
Часов у меня не было, и это, безусловно, неудобно. Но, по ощущениям, сейчас было не позднее, чем десять вечера. Подъём на утреннюю молитву в лицее в семь утра.
Так что я подумал, что у меня достаточно молодой организм, чтобы выспаться и за пять-шесть часов. Время тратить зазря и впустую прожигать часы — это расточительство. Тем более, что у меня на столе стояла чернильница, в глиняной кружке одиноко располагалось заточенное гусиное перо, тут же была и небольшая деревянная ёмкость для песка да с десяток листов бумаги.
Что же первое написать? А тут смотря какую цель перед собой ставить. Наиболее дешёвый, как по мне, способ, чтобы проломить стену и ворваться хотя бы в местное общество, — это стихи.
Уверен, что, если бы я сейчас написал что-то вроде: «Я вас любил, любовь ещё, быть может…» или «Скажи-ка, дядя, ведь недаром…» — это произвело бы фурор на ярославское общество. Правда, с тем, чтобы явить этому миру поэму «Бородино», я несколько погорячился. Это можно будет сделать года так через три.
А что до любовной лирики Пушкина… А вот это опасно. Да, понимаю, что Александру Сергеевичу сейчас то ли одиннадцать, то ли двенадцать лет, но мало ли, какие мысли у этого человека уже рождаются. Всё же наш русский гений. И, может быть, уже у этого активного подростка в голове созрели некоторые строки его произведений.
Так что явных современников, таких как Жуковский, Державин, Пушкин, опасно трогать и выдавать их стихи за свои. Ведь еще время должно пройти, чтобы меня услышали. А тут… Или… «Боже царя храни» можно же…
Но я обязательно подумаю над этим, составлю стратегию, как продвигаться на поприще литератора. Ведь и кроме Пушкина, даже и Лермонтова, есть немало писателей и поэтов, которые ещё не родились, стихи которых отпечатались у меня в памяти.
Не воровство ли это? Может, лучше сочинит что-то своё?.
Но нет я уверен, что в России один поэт рождает другого. Успех одного человека делает его примером для иных, и другие стремятся повторить. Был Пушкин — и ещё во время жизни у него появилось огромное множество подражателей. И Россия получила Лермонтова.
Так что выходит наоборот: если я буду использовать великие произведения из будущего, то смогу обогатить русскую культуру многими произведениями. По их следам те же люди напишут иное, может, и ещё более гениальное, чем им на моей памяти довелось.
А еще более вероятным может быть то, что история изменится. Сейчас я не так чтобы и много могу сделать, чтобы изменять развитие России. Но… ведь бывает и такое, что отпечатавшаяся фраза, сказанная в юности, может стать девизом человека по жизни. И этих фраз, как учитель, я скажу немало. И кто его знает? Может старые, известные мне, гении не все себя проявят, но уж тогда обязательно появятся новые.
— Так, — проговаривал я, стараясь выводить чёткие линии, но получалось крайне плохо. — Пометим себе… гражданско-патриотическая поэзия.
Я строил чёткий план собственного развития. В конце концов, почему бы не стать всем тем, кем являлся при жизни Михаил Васильевич Ломоносов? И стихи писать, и наукой заниматься.
Или я начинаю вести себя как самовлюблённый павлин, которому хочется выделиться из серой массы русских митрофанушек? Ну, тех, кого учили чему-нибудь и как-нибудь. Хотя… нет, уж точно — нет! Дьячков был образован системно, я теперь это понимаю.
А еще каждому человеку свойственно, если он только с нормальной психикой, желать себе добра и быть в центре внимания. Но я руководствовался ещё и другим: а почему мне не забрать у других учёных, например, у тех же самых англичан, пальму первенства в некоторых изобретениях и открытиях? Взять тот же электрический телеграф, телефон, паровоз, электричество… Да тут просто поле непаханое.
Мне, например, еще когда сам в школе учился, всегда было приятно смотреть на таблицу Менделеева, или читать, что радио изобрел не какой-нибудь Маркони, а наш, русский ученый Попов.
— А вот это какое-то ребячество, — сказал я вслух, улыбнувшись своим мыслям.
Просто представил себе учебник физики будущего, и как его листает какой-нибудь американец или британец.
— Мистер титчер, — спросит у учителя любознательный ученик, — а почему в учебнике напротив важнейших физических открытий только русские имена?
— Да потому что, Джон, они варвары и лапотники, неучи и отсталый народ, погрязший в своем невежестве, — ответит учитель.
И посмотрит ученик на своего наставника недоверчивыми глазами, так как прекрасно будет понимать, что варвары не могут создать практически целиком учебник по физике, совершив все самые важные открытия, что были сделаны в XIX веке.
Улыбнулся своим мыслям, даже чуть было не рассмеялся в голос. Представил недоуменные выражения лиц учителей из Англии или Франции. И так захотелось быстрее написать все учебники, аж кляксу большую поставил на листе бумаги.
— Тук-тук! — негромко, словно бы стеснительно, постучали в дверь.
Я напрягся: теперь стоит ожидать всего чего угодно. Тихо подошёл к двери, прислушался, нет ли разговора или топота множества людей. Но нет: через далеко не самую прочную дверь слышалось только тяжёлое дыхание коменданта.
Открыл дверь. Поймал на себе злобный взгляд Кривошеева, но тут же перехватил пять серебряных рублей — пять таких увесистых, что и ладонь оттягивали, кругляшей. Комендант решил не откладывая сделать то, о чем я так «дружественно» и «любезно» его только что попросил.
— Ходят слухи, что Шнайдер ходил к директору и жаловался на вас, что вы вызвали его на дуэль. Теперь он собирается пойти к градоначальнику или в полицейскую управу. Дуэли-то запрещены, — было видно, что комендант. вроде бы, по моей же просьбе сообщал мне эту новость, но при этом и злорадствовал. — Еще…
— Поздно нынче. Завтра со всеми новостями по всем делам прошу ко мне, с самого утра. На молитву не пойду — буду слушать вашу исповедь, — сказал я, после чего демонстративно закрыл дверь.
Деньги… Первые деньги в этом времени. Желание пойти расплатиться с Митричем почему-то довлело на меня: долг, который у меня висел к этому человеку, давил на меня намного более других. А еще мне нужен свой человек. Не информатор, как Кривошеев, а тт, кто сходил бы куда-нибудь. А в лучшем случае, так за кем-то и проследил.
Никого более на горизонте не виднелось. Так что нужно подкупать лояльность Митрича, так как самому мне все дела не вынести. Однако утро вечера мудренее, не обязательно мне тратить сейчас своё время и в потёмках искать кого-то по всей гимназии.
Так что я продолжал свои письменные занятия, стараясь всё же меньше делать клякс. Даже не представляю, как писали бы пером люди того поколения, что учится в девяностые годы XX века. Сейчас у них поголовно шариковые ручки.
А вот мне не было особо сложно писать пером, так как почти всю свою жизнь я им работал, ну, может быть, только железным.
  
Закончил с планом завоевания мира… Это, конечно, шутка. План своего развития — не больше. Там пока не так и много пунктов, а, скорее, желания. Ну а после стал расписывать методичку по археологическим раскопкам.
Книга «Полевая археология СССР» Даниила Антоновича Авдусина когда-то была выучена мной практически наизусть. В последний раз я её перечитывал, как и другие монографии выдающегося ученого, сразу, как узнал о его смерти, 3 июня того года, из которого я и попал сюда.