Тот Город (СИ)
– Дела, дела. Вы уж сами как-нибудь.
Ося вошла в небольшую светлую комнату, половину которой занимали два стола, один – заваленный рисунками, другой – пустой, с единственным эскизом, прикреплённым к столешнице большими кнопками, чтобы не сворачивался. Возле заваленного стола сидел немолодой высокий человек с чеховской бородкой, с глубоко посаженными глазами под тёмными, круто изогнутыми бровями, и что-то быстро писал на краю большого листа.
– Здравствуйте, – сказала Ося. – Я Ярмошевская. Ольга Станиславовна.
– Очень приятно, – не поднимая головы, ответил он. – Чем могу быть полезен?
Ося растерялась. Он поднял голову, посмотрел на её телогрейку, на ватные штаны, несмотря на август, на серую шапку-ушанку, которую она мяла в руках, вскочил, протянул ей руку, сказал:
– Извините, ради бога, ко мне тут должна была местная дама пожаловать, гражданская жена одной местной шишки. Желает иметь портрет, изготовленный московским художником. И отказать нельзя, мы люди подневольные. Значит, Ярмошевская. Да-да, Николай Петрович говорил о вас. Я художник-постановщик, Николай Иванович Михайлов. Ну, рассказывайте.
– Что рассказывать?
– Кто вы, что вы, откуда вы.
– Я художник-иллюстратор, из Ленинграда, окончила Таврическое училище, работала на Ломоносовском заводе, работала в Детгизе, но очень недолго, забрали в тридцать седьмом, 58–10.
– Значит, иллюстратор, – сказал он. – Ясно. Взрослые книги тоже иллюстрировали?
– Только одну. «Калевалу», вместе с группой Филонова, – ответила Ося.
– Так вы из филоновцев, – протянул он. – Интересно, интересно. Сам-то я, строго говоря, не художник, я архитектор, да и то недоучившийся, забрали с третьего курса. Но про Филонова, конечно, слышал, был на выставке его, на закрытой, приятель провёл. Вы знаете, что он умер в блокаду?
– Нет, – сказала Ося. – Не знаю.
Что-то внутри неё тенькнуло и стихло, как порванная струна.
– Да, умер. У нас тут есть один артист-ленинградец, его посадили в сорок пятом, он рассказывал. Но это я отвлёкся. Так что вы умеете делать? Я могу увидеть ваши работы?
Ося достала из-за пазухи свою амбарную книгу, он полистал, спросил:
– Мы ставим сейчас «Алеко» и «Бешеные деньги». Знаете?
– Знаю.
– К «Бешеным деньгам» декорации почти готовы, а вот в «Алеко» не хватает мне чего-то, какой-то изюминки. Цыгане, красные рубашки, кибитки, гитары – всё это пресно, всё это было. Хотел костёр на сцене устроить, пожарники запретили: здание деревянное.
– Можно искусственный костёр сделать, – робко вставила Ося.
– Три лампочки под красной тряпкой? Дёшево, не пойдёт, – отмахнулся он.
– Я могу подумать, может быть…
– Знаете что, подумайте, – недослушав, решил он. – Получится – честь вам и хвала. У нас публика простая, чрезвычайно падкая на всякие эффекты. А не получится – переживём. Заодно со всеми коллегами познакомитесь. Даю вам два дня, премьера в субботу.
– Два дня! – испугалась Ося.
– Два дня. По нашим меркам это очень щедро, должен вам заметить.
Он вернулся к столу, продолжил писать. Ося села в углу, стала вспоминать, видела ли она когда-нибудь в театре костёр. Для костра нужны пламя, дрова и угли. Угли можно взять настоящие, дрова тоже, хотя и бутафорские дрова сделать нетрудно. Сложнее всего сделать пламя. Делать его надо из ткани, это ясно. Но Михайлов прав, просто взять пару лампочек и накрыть красной тканью – это слишком статично, не для цыганского костра. Можно вырезать из ткани языки пламени, но как заставить их плясать и колебаться? Можно устроить ветер, наверняка в театре есть поддувало, но ветер будет дуть сбоку, получится не слишком убедительно.
А что, если взять вентилятор, снять ножку, спрятать его в большом тазу? Таз можно обложить камнями, как обкладывают настоящий костёр, над ним сделать деревянную решётку и прикрепить тряпичные языки пламени к нескольким брусьям. Лампочки разместить на дне таза, покрасить в красный, жёлтый и оранжевый. Нет, одну надо непременно покрасить в голубой.
До обеда она обдумывала детали, после обеда отправилась в бутафорскую. Небольшая комната делилась надвое передвижной вешалкой, тесно забитой костюмами. Большая часть комнаты, между вешалкой и дальней стеной, была сплошь завалена ящиками, рулонами, мотками проволоки, обрезками досок. Меньшая часть была свободна, там на полу сидел человек и высверливал крошечные дырочки в длинной доске, негромко напевая себе под нос.
Ося кашлянула, человек поднял голову. Ося, ища рукой, за что бы ухватиться, и не найдя, медленно сползла на пол. Человек вскочил, нагнулся к ней, помог подняться, довёл до заваленного обрезками материи стула у окна, бесцеремонно стряхнул всё на пол, усадил Осю, скрылся на секунду за вешалкой и принёс ей воды в большой алюминиевой кружке. Убедившись, что она удержит кружку в руках, деликатно отошёл в сторону.
Ося сделала два глотка, вытерла внезапный холодный пот. Конечно, это был не Яник. Он был блондин, более круглолицый, выше ростом, у него были другие брови, другой нос. Её сбили с толку глаза – того редкого оттенка персидской сини, что были у Яника. Глаза и взгляд, спокойный, холодно-внимательный, отстранённый, поверх печали, как сказал ей когда-то Яник. Ося жаловалась ему на неприятности с «Калевалой», он терпеливо слушал, а потом сказал: «А ты не смотри туда, ты смотри поверх печали».
Ей сделалось стыдно за свою дурацкую ошибку, за свою слабость, так стыдно, что краска прилила к щекам и стало жарко. Она встала со стула, протянула человеку пустую кружку, сказала:
– Извините меня, пожалуйста.
– Хотите липовый чай с мёдом? – спросил он. – Могу сделать вам, у меня ещё осталось немного.
– Нет, спасибо, это не от голода, это… так… Я – новый художник-оформитель, пришла обсудить с вами декорации к «Алеко».
– Витаутас Урбанас, бутафор, – сказал он, протягивая маленькую красивую руку. – Можно просто Витас.
От того, что забыла представиться, Осе сделалось уже совершенно неловко. Назвав своё имя и пробормотав, что ей нужны три лампочки, краски, кусок белой ткани и вентилятор, она уставилась в пол в ожидании, что он всё это принесёт, и она сможет уйти.
– Я могу вам как-то помочь? – предложил он.
– Нет, спасибо, тут нет ничего сложного, это всего лишь имитация костра.
– И как вы собираетесь её делать? – спросил он.
Ося начала объяснять, вначале неохотно, потом разговорилась. Он дал несколько дельных советов, соединил лампочки и вентилятор в одну цепь, добавил выключатель. К вечеру костёр был готов, она продемонстрировала его Николаю Ивановичу. Михайлов включил электричество, вентилятор загудел, разноцветно подсвеченные кусочки ткани затрепетали, заплясали, заморгала лампочка, спрятанная внутри бутафорского полена.
– Хорошо, – сказал, потирая руки, Николай Иванович. – Очень хорошо. В таком случае я передаю «Алеко» вам, у меня по «Бешеным деньгам» ещё полно работы. В добрый час.
«Алеко» прошёл с головокружительным успехом. Ося, сидевшая на всякий случай за кулисами, разглядывала в щёлочку зрителей, заполнивших до отказа большой, на шестьсот мест, зал. Женщины в модельных туфлях и длинных платьях, мужчины в костюмах, белоснежных сорочках и галстуках или в военной форме, с орденами от плеча до пояса. Негромкие голоса, шуршание программок и шёлковых платьев, звуки настраиваемых инструментов из оркестровой ямы сливались в так хорошо знакомый и так любимый ею театральный шум, шум предвкушения, шум ожидания праздника. Ей было и хорошо от этих звуков, от возможности послушать оперу, пусть даже из-за кулис, от того, что в этом успехе будет и её часть, но и грустно тоже было, так грустно, как не было уже давно. В лагерной серой обыденности жизнь проходила мимо быстро, тихо и незаметно. За кулисами театра она пролетала мимо стремительно, с шумом и блеском.
Подошла Алла, поющая Земфиру, спросила:
– Полон?
– Полон, – подтвердила Ося. – И такие наряды. Никогда бы не подумала, что в захолустной Ухте…