Тот Город (СИ)
– Идите, – приказал он.
Разбитый газик тащился до Ухты шесть с лишним часов, и, когда Осю наконец доставили на лагпункт, люди уже выходили из столовой с ужина. Пока конвойный подписывал бумаги, пока искали начальника КВЧ, Ося дремала в углу, следуя вечной лагерной мудрости: что не доешь, то доспишь.
Наконец конвойный отвёл Осю в барак – чистый, светлый и небольшой, всего на шесть секций. Многие койки были завешены самодельными занавесками, на стенах висели плакаты и репродукции из «Огонька», грубый деревянный стол в центре барака был покрыт вышитой скатертью. Пахло не привычной гашёной известью и потом, а свежеструганными досками, хвоей, лесом. Пожилая женщина, что-то шившая у стола, вскочила при виде Оси, спросила:
– Новенькая?
Ося кивнула, старушка указала ей на свободную койку, поинтересовалась:
– Ты по какой части будешь – поёшь-танцуешь или драматически представляешь?
Слово «драматически» она не произнесла, а благоговейно пропела, глядя на Осю с видом гордым и немного опасливым.
– Я художник, – объяснила Ося, – декорации буду делать.
– Понятно. Ну, обживайся пока, хочешь, кипяточку тебе спроворю, наши-то нескоро придут, у них по двенадцать часов на дню репетиции.
«Репетиции» она тоже пропела с придыханием.
Ося помогла старушке наколоть дров, нагреть воду в титане, вымыла голову, впервые за долгое время горячей водой и не торопясь, попила хвойного кипятку с сухариком из своего НЗ, подремала – в бараке по-прежнему было пусто. Она обошла его кругом, заметила на стене полку с книгами, в изумлении подошла поближе. За девять лет лагерной жизни считаные разы ей удавалось хотя бы подержать в руках книгу, а тут они стояли на полке – немного, штук пятнадцать, старые, потрёпанные и всё же настоящие книги. Она провела ладонью по корешкам, прочитала названия, склонив голову набок, не решаясь снимать книги с полки, словно путешественник в пустыне, который видит оазис и боится поверить, боится разочарования, миража.
За дверью послышались весёлые голоса, группа женщин вошла в барак. Идущая первой, молодая и очень красивая брюнетка, пропела глубоким оперным контральто:
– Чаю, чаю, подавайте чаю, я уж не чаю чаю попить.
Старушка-дневальная засуетилась, брюнетка царственным жестом сбросила на нары телогрейку, развернулась и заметила Осю.
– Ба, девочки, да у нас новенькая! – воскликнула она. – Вы кто? Стойте, не говорите, я сама угадаю. Вы не балерина, это я вижу по осанке, вряд ли вы певица, у вас габариты не те, значит, вы драматическая актриса, я угадала?
– Я художник. Художник-иллюстратор, – ответила Ося, улыбаясь. Такая полнота жизни, такая готовность ей радоваться исходили от брюнетки, что невозможно было ей не поддаться.
– Художник? – переспросила брюнетка. – Прелестно. Может быть, вы можете нарисовать мой поясной портрет для ухтинской Доски почёта? В театре мне позировать некогда, а в наш женский монастырь мужчинам – увы! – заказан вход.
Она закатила глаза, вздохнула драматически. Женщины засмеялись, ближайшая к Осе невысокая стройная девушка с пышной копной кудрявых белокурых волос сказала:
– Не обращайте на неё внимания, это Алла Коренева, наша ведущая актриса. Она так любит играть, что делает это не только на сцене. Давайте знакомиться. Я – Санина, Марина Александровна, аккомпаниатор. Играю на всех музыкальных инструментах, которые попадают мне в руки. Училась в Ленинградской консерватории, у Асафьева.
– Ярмошевская Ольга, – сказала Ося, пожимая протянутую руку.
– И всё? – весело удивилась Санина. – Где же ваше творческое эго? Если вам нечем похвалиться, хвалитесь хотя бы учителями, как я, например. У кого вы учились?
– У Шабловского, в Таврическом. Потом у Филонова.
– Филонов? Я что-то слышала про Филонова.
– Марина, ты ведёшь себя некрасиво, – пропела за спиной Коренева. – Ты удовлетворяешь собственное любопытство за общественный счёт. Представь нам новую небожительницу на нашем Олимпе.
– Ольга Ярмошевская, – повторила Ося.
– Вы откуда?
– Из Ленинграда.
– Давно сидите?
– С тридцать седьмого. У меня десять плюс пять.
– Серьёзная вы дама. Впрочем, может быть, и нет, они же приговоры в лотерею разыгрывали, вы разве не знаете?
– Алка! – предупреждающе произнёс кто-то в другом конце барака.
– Молчу, молчу, – сказала Коренева.
– А где театр? – спросила Ося.
– Прямо в Ухте, в клубе Косолапкина. Вот вы улыбаетесь, а театр очень хороший, уж поверьте. И не только потому, что я в нём играю.
Уселись пить чай, Санина достала из кармана пакет с сушками, пояснила Осе:
– В театре половина актёров – вольнонаёмные, они нас иногда подкармливают в силу своих скромных возможностей. Паёк нам положен самый обычный, как слабкоманде.
– Вы каждый день ходите на репетиции? – спросила Ося.
– Каждый день. Утром пять километров в город, вечером – обратно. В театре не разрешают оставаться, только перед премьерами.
– И каждый день возвращаетесь так поздно?
– Бывает и позднее. Зрительский контингент у нас ограниченный, приходится часто менять репертуар. Мы же лагерные, у нас норма – двадцать спектаклей и концертов в месяц, из них десять премьер.
– Десять премьер в месяц! – ахнула Ося.
– Десять! – гордо повторила Санина. – И на моей памяти, а я здесь уже пять лет почти, ни одного провала.
Наутро Ося вместе со всеми отправилась в театр. В первый раз за последние девять лет она оказалась в городе, пусть в маленьком, захолустном, деревянном, но всё же городе, с домами вместо бараков, с фонтанами, с широкими улицами, по которым ходили женщины в ярких платьях и бегали дети. От вида детей на душе сделалось тепло, но, как всегда это было в последнее время, тут же появилась вторая мысль, тут же напомнил ей внутренний голос: ты по городу гуляешь, а девочки где? Где они сейчас ходят, чем заняты, живы ли? От голоса, от мыслей невозможно было избавиться, она уже привыкла жить с этим постоянным, как хроническая язва, жжением в душе, но иногда её вдруг кололо холодной острой иглой.
Подошли к театру, высокому двухэтажному зданию, деревянному, но с портиком, колоннами и фронтоном.
– Сей храм искусств называется ЦДК имени бурового мастера Косолапкина, – сказала Алла. – А попросту – крепостной театр графа Бурдакова, Семёна Николаевича, генерал-лейтенанта. Для их сиятельства в театре даже специальные кресла отведены, оне в них посиживают, нам в ладоши похлопывают.
Ося усмехнулась. Бурдаков был начальником Ухтижемлага, считался не самым плохим, довольно беззлобным по сравнению со многими предшественниками.
В театр зашли с чёрного, арестантского входа. Актёры потянулись на второй этаж, Марина показала Осе на дверь в конце коридора – тебе сюда, знакомиться с начальством.
Полноватый седовласый мужчина в костюме с галстуком встал ей навстречу.
– Вы Ярмошевская? – спросил он, с любопытством разглядывая Осю. – А я Акинский Николай Петрович, директор театра. Очень приятно. Вы ведь из Ленинграда, если не ошибаюсь?
– Из Ленинграда.
– Где учились?
– В Таврическом училище.
– Театральный опыт есть?
– Только студенческий.
– Ну ничего, ничего, справитесь, у нас две премьеры на носу, работы много, умелых рук мало.
Пожаловался:
– Текучка у нас. Кого-то отпускают, кого-то пересылают, кому-то новый срок дают. Но театр хороший. Двенадцать лет существует, чего только в нём не ставили: драмы, комедии, оперетты, даже оперу. И актёры у нас прекрасные, московские, ленинградские, даже киноактёр один был, Названов, не слыхали?
– Все зека?
– И ссыльные есть, и вольных немало. Коллектив у нас дружный, вам понравится. Я вас сейчас к нашему главному художнику отведу.
Он пошёл с Осей вдоль коридора, тут же его перехватил невысокий человек в больших роговых очках, заговорил о чём-то сердито-увлечённо. Акинский махнул рукой на ближайшую дверь, сказал Осе: