Служанка для прокаженного лорда (СИ)

Когда до дверей остаётся не более нескольких шагов, слух выделяет из общего гула голос отца:
— И за это я тоже накажу бестолковую…
Конец фразы тонет в одобрительном гуле, а я ощущаю новый приступ удушья.
Рывком опережаю лорда, падая на колени у его ног.
— Пожалуйста… господин… я не могу туда вернуться… я… — пытаюсь подобрать слова, но мне нечего предложить взамен своей защиты тому, кто не желает меня здесь видеть.
  
Жёсткая рука резко сжимает моё предплечье и тянет вверх, поднимает с колен и заставляет пятиться, пока я не наталкиваюсь спиной на стену.
— Не смей так больше делать! — рычит и нависает надо мной, но в следующее мгновение отдёргивает руку и заметно понижает голос: — Стой здесь. Молча.
Судорожно киваю.
Вжимаюсь в стену, мечтая слиться с ней так, что меня и вовсе перестанет быть видно.
Хозяин на какое-то время замирает у дверей. Вслушивается.
А затем слышится стон тяжёлого засова.
Ветер врывается в открытую дверь, принося в помещение морозный воздух, и шум голосов мгновенно стихает. В наступившей тишине отчётливо различимы потрескивания факельных огней.
— Здравия, господин, — узнаю голос старосты.
По шороху понимаю, что пришедшие глубоко кланяются.
— Пусть зайдёт тот, кто будет говорить, — в голосе хозяина холод металла.
Едва ли он желал увидеть здесь целую толпу селян.
— Я говорить буду, — после некоторого мешканья снова откликается староста и неуверенно переступает порог.
За его спиной гулко захлопывается тяжёлая дверь, оставляя снаружи любопытные уши и взгляды.
Я почти не дышу, а староста не оборачивается, поэтому не замечает моего присутствия.
— Говори, — короткий приказ лорда.
Староста снимает шапку и мнёт её в руках. И это впервые за много лет, когда я вижу его неуверенность.
— Прошу прощения за беспокойство, господин, но ведомо нам, что дочь одного из селян скрывается в вашем замке, — начинает заискивающе. — Нехорошо это, потому как самовольно она сбежала. Отец её на то разрешение не давал!
Замолкает в ожидании ответа.
— И?
Кажется, староста надеялся на более длинный ответ.
—Так значится... это... вернуть бы нам её надобно… — его растерянность смешивается с недоумением. — Прошу вас отдать девицу её отцу.
— Так разве я держу её?
— Аэ-м… ну… так значится, нужно бы приказать ей в деревню вернуться.
— А если не захочет?
Моё сердце пропускает удар.
— Та кто ж девиц-то спрашивает, хотят они, али не хотят? Спрашивать отца надобно, а он её не отпускал!
— И что же тот селянин сделал, что от него бежала дочь?
— Да нешто вы девиц не знаете, господин? Ветер там в головах один. Ветер да капризы. Норов свой показать решила да теперича сама небось и жалеет, что ушла, а вернуться боится, думая, что отец на неё серчает.
— А отец, значит, не серчает? — скептично.
— Ну что вы, господин. Отец переживает. Матушка переживает. Да и жених её переживает, места себе не находит.
Начинаю злиться и поджимаю губы, но осекаюсь, когда чувствую на себе взгляд лорда.
Он какое-то время молчит, а затем жестом показывает мне подойти.
Отлипаю от стены и на непослушных ногах прохожу вперёд, останавливаясь рядом.
Староста бросает на меня взгляд, не обещающий ничего хорошего.
— Ну старик, вот ваша девица. Насильно не держу. Коли хочет вернуться, пусть идёт, — в голосе лорда усмешка.
— Идём, Лелька, — староста тут же пытается ухватить меня за руку, но я успеваю увернуться и отхожу от него на несколько шагов.
— Я вовсе не желаю вернуться. Отец переживает только за монеты, матушка и вовсе не переживает, а жених волнуется только о том, как бы проучить меня за своеволие. И всё это, староста, вы лучше меня знаете. Поэтому мой ответ нет. Добровольно я не пойду.
— Видишь, староста, не так уж и хочет ваша Лелька обратно, — отчего-то кажется, что лорда ситуация забавляет. Но наверное, я снова себе это надумываю.
— Да пошто вы девку-то спрашиваете, господин? Мелка да глупа такое решать! Место её в отцовом доме! Вы только позвольте забрать, а уж мы сами дальше разберёмся…
— А если не позволю? — его голос становится холоднее.
Староста замирает, и я вижу, как на его лице отражается растерянность. Взгляд его бесцветных глаз мечется между мной и высокой фигурой лорда.
— А… а тем временем вы воровку в замке пригрели, господин! — выпаливает старик, не сумев скрыть раздражение. — Девка-то эта оленя нашего из деревни украла! Смотрите, как бы и в замке чего не утащила!
Обмираю, чувствуя, как кровь отливает от лица.
— Господин, олень тот принадлежал пастуху. А пастух этот… у него были мои монеты, которые он отдавать отказался. Но было там достаточно, чтобы и двух, а то и трёх оленей выкупить!
— Что за вздор? Какие ещё монеты? — вскидывается староста. — Откуда у девицы свои монеты? Никак тоже украла?
— Нет! Я не воровка! Богиня свидетельница — я не ничего воровала! Я рубахи шила, тонкие, с вышивкой, а Уллер их продавал. Вот медяки и накопились.
Чувствую на себе скрещенные взгляды.
— И что ж хочешь сказать, что за свою работу у пастуха монеты не просила? — староста даже не пытается скрыть ехидство.
— Уллер на мой выкуп копил. Чтобы было, с чем к моему отцу идти свататься. Потому монеты у него и хранились.
Староста недоверчиво вскидывается и хочет ещё что-то спросить, но его обрывает короткий приказ лорда:
— Пусть пастух войдёт сюда.
Отступаю к стене и обхватываю себя руками. Встречаться с Уллером не хочется. К тому же я уверена, он будет всё отрицать.
И как быть в такой ситуации?
А главное — что делать, если хозяин решит избавиться от “воровки”?
— Этот пастух и есть тот самый жених, который “переживает да места себе не находит”? — понижает голос хозяин, когда староста выходит, чтобы позвать Уллера.
— Нет, господин. Отец меня другому продал… отдал…
Слышу его задумчивое хмыканье.
Уллер выглядит неожиданно бледным, когда предстаёт перед лордом. Он переминается с ноги на ногу и даже не пытается поднять глаза.
— Скажи мне, пастух, хорошо ли шла твоя торговля рубашками на осенней ярмарке?
Вопрос господина застаёт Уллера врасплох, и он мешкает, чувствует подвох:
— А… ну я…
— Такой сложный вопрос? — кажется, будто лорд насмехается. — Или ты обдумываешь, насколько опасно мне лгать?
— Нет, господин! Я бы никогда! — испуганно.
— Это хорошо, потому что за ложь мне ты можешь лишиться своего языка.
Уллер вздрагивает и беспомощно оборачивается на старосту, но старосте, очевидно, нечем ему помочь.
— Мне повторить вопрос, пастух? — голос лорда становится жестче, и без того бледный Уллер бледнеет ещё больше.
— Простите, господин. Торговля была хорошей… — сконфуженно.
— И много ли удалось выручить?
Если бы не испуганное выражение лица Уллера, создалось бы впечатление, будто они ведут светскую беседу.
— Почти два десятка медяков, господин.
Двадцать? Это больше, чем сумма, которую он называл мне.
Мелочный лжец!
Замечаю, как староста недовольно поджимает губы, хотя недовольно поджать губы здесь следовало бы мне. Те рубашки давались нелегко и стоили мне многих бессонных ночей.
— А что ж на летней ярмарке? — очередной насмешливый вопрос и я, кажется, начинаю понимать, к чему ведёт господин.
— Летом хуже всего было, мне едва ли удалось собрать полтора десятка медяшек.
— А в прошлую зиму?
— Больше двух десятков медяков.
— И в который же раз торговля оказалась самой успешной?
— Да на позапрошлую осень и оказалась. Я тогда второй раз торговать ходил и почти два с половиной десятка выручил, — с улыбкой и затаённой гордостью в глазах.
  
— И кто же тебе, пастух, те рубашки шил?
Улыбка Уллера моментально слетает.
— Говори, пастух. И говори правду, потому что, если я выясню, что ты лжёшь…
— Она, — обречённо и испуганно указывает на меня пальцем. — Она шила.