Шеф Хаоса. Дилогия (СИ)
Нож не резал – разделял. Проходил сквозь мясо, не встречая сопротивления ткани, и волокна расходились сами, сохраняя структуру, не теряя ни капли сока. Срез получался зеркальным – клетки оставались целыми, не рваными, и мясо на тарелке выглядело так, будто его не резали, а родили таким.
На чугунной сковороде – «равномерность». Жар распределялся по поверхности с точностью до градуса, без горячих точек, без холодных зон.
На медном сотейнике – «податливость». Соус в нём загущался ровно до той консистенции, которая была нужна, и держал её, не давая ни расслоиться, ни схватиться.
На ступке – «дробление». Специи в ней превращались в пудру за три удара пестика.
Каждый сигилл – кровью, моей кровью, которая давно перестала быть таковой. Каждый – на сутки, потом нужно было обновлять. Это давно стало рутиной. Как точить ножи, как чистить плиту, как протирать столы. Просто ещё один пункт в утреннем чек‑листе.
Пальцы надрезать уже не требовалось. Достаточно было просто сконцентрироваться, и кровь сама проступала сквозь кожу. Капля – тёмная, с металлическим блеском, густая, как ртуть, – появилась на подушечке указательного пальца, ловя отблески ламп. Я коснулся ею рукоятки ножа. Знак вспыхнул коротко, тускло, как светодиод, и погас. Активировано.
Следующий нож. Следующий. Следующий. К половине восьмого вся утварь была готова.
В восемь пришла Надя.
– Утро, шеф.
– Утро.
За полгода из милой девочки с дипломом маркетолога она превратилась в мага пятого уровня школы Менады, способного заставить комнату, полную вооружённых людей, забыть, зачем они пришли. Купол Флио стал ее личным артефактом, как и еще несколько, что мы подоставали из разных аномалий за эти месяцы.
Но в ресторане она оставалась официанткой. Лучшей официанткой, которую я когда‑либо видел.
– Столы? – спросила она, повязывая фартук.
– Шесть круглых в зале, два длинных вдоль окон. Скатерти белые. Свечи – настоящие, не магические.
– Рассадка?
– Свободная. Кроме центрального – там сядем мы мы.
– Цветы?
– Олег обещал.
Она немного помолчала.
– Серёж.
– М?
– Ты уверен, что завтра?
– Уверен.
– Просто… – Надя села за стойку со стороны жилой зоны, которую мы за это время успели превратить во что‑то вроде личного лаунджа. – Последние три дня я не могу заснуть нормально. Просыпаюсь и лежу. Слушаю. Жду.
– Чего?
– Не знаю. Гула. Треска. Чего‑то, что начнётся и не остановится.
Я подошел, положил ладонь на ее руки.
– Я тоже. Ложусь – и слушаю тишину.
– Раньше ты бы не признался.
– Раньше ты бы не спросила.
Она помолчала, потом кивнула и ушла в зал. Через минуту оттуда донеслось знакомое: стук складных ножек, шорох ткани, звон посуды. Нормальные, человеческие звуки. В мире, где за окном раз в неделю выла сирена аномального выброса, эти звуки стоили дороже золота.
К девяти подтянулся Олег.
Он вошёл через заднюю дверь – ту, которую полгода назад я заложил кирпичом, а потом разобрал, когда стало ясно, что один вход для ресторана такого уровня посещаемости – логистический кошмар.
Теперь задний вход прикрывала стена из переплетённых лоз – живая, подвижная, способная пропустить своего и задушить чужого. Биомантия шестого уровня – это не шутки.
Олег изменился сильнее всех. Тощий бывший бандит с патлатыми волосами превратился в жилистого, коротко стриженного парня с внимательным прищуром ярко‑зеленых из‑за магии глаз. ЕГо немного нервная энергия никуда не делась, но теперь она была направлена, сфокусирована, как луч через линзу, на достижении целей.
В «Крови и Стали» он дошёл до Сущности – восьмого уровня. Здесь – ещё нет, но все было еще впереди и, на самом деле, он шел с большим опережением графика, даже если не учитывать ускорение.
Он поставил на стол деревянный ящик. Внутри, как он и обещал, были цветы. Не обычные.
Бутоны размером с кулак, лепестки – тёмно‑синие, почти чёрные, с прожилками серебра, которые мерцали, если смотреть под углом. Стебли – толстые, гладкие, тёплые на ощупь. И запах – тонкий, ненавязчивый, с нотами ночного жасмина и чего‑то металлического, как озон после грозы.
– Вырастил за ночь, – сказал он. – Назвал «полуночник».
– Красиво.
– Не завянут трое суток даже без воды.
Надя забрала ящик, ахнула, унесла в зал. Олег сел на табурет у стойки, вытянул ноги.
– Сколько гостей?
– Тридцать восемь подтверждённых. Может, до пятидесяти дойдет, но вряд ли.
– Кто?
– Все.
Олег присвистнул.
– Вот прямо все?
– Ну, понятно, что все к нам не влезут, – пожал я плечами. – Фироз с командой – шестеро. Корейцы – двое, Пак и Чон. Немец, Вебер – помнишь его? Финны – трое, все твои фанаты, кстати. Израильтяне – Давид и его люди, пятеро. Китаянка, Линь, – сама по себе, но с охраной. Москвичи – человек двенадцать, из тех, кто регулярно заходит. И ещё пара сюрпризов.
– И все знают, что после ужина – разговор.
– Все.
– И все знают, зачем.
Я поморщился.
– Олег.
– Что такого?
– Ты третий человек за утро, кто пытается заставить меня думать о том, чего не изменить и не исправить. Включая меня самого. Давай так: до ужина – работаем. После ужина – говорим. В правильном порядке.
Он немного помолчал
– А… Стальнов?
– Нет.
Игорь Стальнов. Главный герой «Крови и Стали». Сильнейший маг планеты – по книге. Про него помнили абсолютно все Отголоски – так мы решили официально называть обладателей воспоминаний о прошлом‑будущем. Но за полгода о нем не было ни единого слуха.
Человек, которого автор книги провёл через сорок семь томов, через девять уровней, через войны, предательства и любовь, – будто просто не существовал в этой версии реальности. Или существовал так тихо, что даже мир его не замечал.
Меня это тревожило. Но сегодня – не об этом.
– Ладно, – сказал Олег, переводя тему. – Чем помочь?
– Лозу на задней двери перенастрой. Сегодня не пропускает никого, кроме наших. Я знаю, что многим был дан пропуск, но сегодня слишком много народу, чтобы кого‑то впускать через кухню.
– Попробую. Она, знаешь, обидчивая стала. Характер.
– У всех нас характер. Иди.
Он встал и вышел. Я снова остался один на кухне. Самая лучшая часть дня. Когда ты один, и перед тобой – только продукты, инструменты и время.
Я начал с хлеба.
Мука – обычная, пшеничная, из последней партии, которую Грачёв прислал на прошлой неделе в рамках нашего соглашения. Вода – фильтрованная, двадцать шесть градусов. Соль – крупная, морская. Дрожжи – закваска, которую я вырастил четыре месяца назад и с тех пор кормил мукой и водой каждые двенадцать часов. Она жила в керамическом горшке на верхней полке и пахла яблочным уксусом и спелым тестом.
Руки вошли в муку. Сухая, прохладная, шелковистая – она текла между пальцами, как мелкий песок, оседая на коже белой пудрой. Я сделал колодец в центре, влил воду, добавил закваску – она легла на дно вязкой, пузырчатой массой, живой и тёплой.
Замесил. Тесто сопротивлялось – сначала липло к рукам, тянулось нитями, цеплялось за пальцы. Потом, минут через восемь, начало собираться: уплотнилось, стало гладким, упругим, отлипло от стола и от рук одновременно, будто решило, что хватит капризничать.
Я месил ещё пять минут, чувствуя, как клейковина выстраивается в нити, как тесто становится живым – податливым, но с характером, с памятью формы, с желанием вернуться туда, куда его поставили.
Накрыл полотенцем. Поставил в угол. Четыре часа подъёма при комнатной температуре. Можно было ускорить биомантией – дрожжи отзывались на неё так же охотно, как любой другой живой организм. Но именно хлеб был единственным, что я готовил без магии. Из принципа.
А пока тесто поднималось, я занялся тем, чего не мог сделать ни один шеф‑повар в истории человечества.
Трансмутация.
Я взял горсть речного песка из мешка, стоявшего под столом. Обычный кварцевый песок, серо‑жёлтый, с вкраплениями слюды, мелкий, чуть влажный. Высыпал на ладонь. Закрыл вторую ладонь сверху.