Шеф Хаоса. Дилогия (СИ)

Но и отмахнуться не получалось. Витька смотрел выжидающе, уперев руки в бока.
— Долгая история, — ушёл я от прямого ответа, отводя взгляд. — Если коротко, то я уверен, что далеко не все, кто работает на братву — плохие ребята. Кому-то просто не повезло. Или хочешь сказать, что тебе такое не знакомо?
Витька хмыкнул.
— Ладно, уел. Тебе виднее. Ты вообще в последнее время столько всего знаешь, что я уже перестал удивляться. Всё равно не пойму, откуда, но привыкаю.
  
Он отвернулся и пошёл к перевёрнутым стульям, которые валялись у стены. Я же вдруг ощутил невероятную усталость. И почти сразу до меня дошло.
Со вчерашнего утра я поспал от силы часа четыре, и то урывками, где-то в поезде или в коридоре больницы, а переживаний за эти двое суток было столько, что хватило бы на два месяца.
Тело вдруг стало тяжёлым, веки налились свинцом, голова загудела. На меня резко навалилась все сдерживаемая до сих пор усталость.
— Вить, — сказал я, чувствуя, что язык еле ворочается. — Я спать.
Он обернулся, посмотрел на меня, оценил моё состояние и кивнул.
— Иди. Я покараулю.
— Если эти придут…
— Не придут, — уверенно перебил он. — Сегодня точно не придут. У них теперь другие проблемы — с ментами разбираться. А если и придут, то я встречу. Иди, — повторил он. — Выспись. Завтра будет новый день.
Я не спорил. Сил не было.
Вышел на улицу. Ночь, холодно, фонари светят тускло, под ногами хрустит ледок. Обогнул ресторан, вошёл в подъезд, поднялся на третий этаж. Ключи нашёл с третьей попытки — пальцы не слушались, промахивались мимо скважины.
В квартире было темно и тихо. Я даже свет включать не стал. Прошёл в спальню на автомате, скинул куртку прямо на пол, ботинки отпинал куда-то в угол. Упал на кровать лицом в подушку.
И отключился.
* * *
Солнце ударило в глаз — яркое, наглое, сквозь неплотно задёрнутую штору.
Я перевернулся на другой бок, зарылся лицом в подушку, пытаясь поймать остатки сна.
Тело ломило. Каждая мышца отзывалась тупой болью, будто я не на кровати спал, а на бетонном полу. Шея затекла, плечи ныли, колени противно скрипели при любом движении.
Рука потянулась к тумбочке на автомате. К телефону. Позалипать в ленту, пролистать мемы, полчаса тупо смотреть в экран, проваливаясь в утреннее ничегонеделание…
Меня будто подбросило.
Воспоминания накрыли одним рывком — аномалия, Орб, больница, драка, горящая кровь, Олег с его лианами, Витька, ловящий пулю голой рукой.
Прокрастинация? Я мысленно усмехнулся. Какая, к чёрту, прокрастинация?
Через несколько дней мир рухнет в хаос, а я тут собрался ленту листать, котиков смотреть. Встал рывком, не давая себе времени раскачиваться. Ноги чуть подкосились, но я устоял.
Душ занял пять минут. Горячая вода хлестала по лицу, по спине, чуть расслабила мышцы, но общая разбитость никуда не делась. Я натянул чистую футболку, джинсы, сунул ноги в кроссовки и спустился вниз.
В ресторане пахло кофе. Настоящим, сваренным в турке, с лёгкой горчинкой, которая разъедала затхлый запах вчерашней драки и моющих средств. Виктор сидел за барной стойкой, держа в руках чашку.
— Рано встал, — прокомментировал он, увидев меня. — Я думал, ты до обеда проспишь.
— Тот, кто встаёт поздно в наше время, быстрее умирает, — ответил я, подходя к стойке.
Виктор хмыкнул, но ничего не сказал. Отхлебнул кофе, поставил чашку на блюдце.
Я встряхнулся, разгоняя остатки сна. Провёл рукой по лицу, прогоняя туман.
— Будешь есть?
— А то. — Он отодвинул пустую чашку. — Я с голодухи уже турку готов был сожрать.
Я прошёл на кухню. Включил свет над плитой. Открыл холодильник, пробежал взглядом по полкам. Если завтрак, то пускай это будет «Москва яйцам не верит» — отцовское название для шакшуки, которое прижилось и стало родным.
Я разжёг конфорку. Газ чихнул, вспыхнул синим огнём, и я поставил сковороду — чугунную, тяжёлую, вторую из набора. Первую, которую я почти не использовал, я взял с собой в аномалию и превратил в ржавый прах.
Эта была другой — с гладким, выгоревшим дном, с бортиками, впитавшими масло сотен и тысяч готовок. Я налил оливкового масла — щедро, чтобы покрыло дно, — и ждал, пока оно начнёт стрелять мелкими искрами, разогреваясь до нужной температуры.
Лук достал из сетки — две головки, плотные, с сухой шелухой, которая захрустела под пальцами. Нож вошёл в мякоть с упругим сопротивлением, и я начал нарезку.
Мелко, почти в пыль — чтобы отдал сок, растворился в масле, но не хрустел на зубах, не отвлекал от главного. Кубики сыпались на доску, влажные, полупрозрачные, с перламутровым блеском среза. Нож ходил легко, привычно — движение запястьем, от себя, и гора растёт, пахнет остро и сладко одновременно.
Перец — два красных, мясистых, с тугими боками. Я разрезал их пополам, вычистил семена, белую горькую мякоть, и нарезал соломкой — тонкой, ровной, как спички. Полоски легли на доску рядом с луком, яркие, глянцевые, пахнущие сладостью и свежестью, с лёгкой горчинкой, которая уйдёт при жарке.
Помидоры — три крупных, спелых, с налитой тяжестью в ладони. Я надрезал кожицу крест-накрест, обдал кипятком из чайника, и шкурка слезла сама, обнажив алую, мясистую плоть, исходящую соком. Пальцы стали липкими, красными, пахнущими солнцем и травой.
Я нарезал их крупными кусками — прямо так, бесформенно, пусть в сковороде сами разойдутся, оставив только мякоть, а оставшиеся кусочки шкурки, которыми я не стал заморачиваться, потом отслоятся, отдадут цвет и растворятся в общем объеме.
Масло на сковороде уже шипело, когда я отправил туда лук. Он упал в золотистую гладь и зашкворчал — громко, яростно. Я взял лопатку, начал помешивать. Пара минут — и лук сдался, отдал маслу свою сладость, растворился почти до неузнаваемости.
Перец полетел следом. Я добавил его к луку, перемешал, и сковорода запела по-новому — мягче, слаще. Перечные полоски начали оседать, терять упругость, становясь гибкими, маслянистыми, впитывая в себя луковый аромат. Запах поплыл по кухне — густой, сладковатый, с травянистыми нотами, которые смешивались с чесночным дыханием, оставшимся от вчерашнего ужина.
Помидоры — следом. Я вывалил их на сковороду, и они зашкворчали громче всех, выпуская сок, смешиваясь с маслом и овощами. Жидкость закипела мгновенно, поднявшись красными пузырями, и я начал работать лопаткой — придавливал, разминал, помогал помидорам отдать себя целиком. Они разваливались на волокна, превращаясь в густую, ароматную массу, которая темнела прямо на глазах.
Я всыпал соль — крупную, морскую, щедрой щепотью. Перец — свежемолотый, чёрный, с резким цветочным ароматом. И щепотку сахара — чтобы убрать кислоту, чтобы сбалансировать вкус, сделать его круглым, глубоким.
Ложка томатной пасты — густой, тёмно-бордовой, с концентрированным запахом, — добавила плотности, превратила овощную подливку в настоящий соус, насыщенный, упругий.
Соус булькал, пускал пузыри, густел прямо на глазах. Масло собиралось оранжевыми кольцами по краям, выходило на поверхность, смешиваясь с томатным соком в эмульсию, которая блестела под светом, переливалась от алого к терракотовому.
Я убавил огонь до минимума, взял миску с яйцами — шесть штук, крупных, с тёплой матовой скорлупой. Разбивал по одному — аккуратно, ударяя о край миски, разводя скорлупу пальцами, выпуская содержимое в соус.
Первое яйцо опустилось в красную гущу, желток остался целым — выпуклый шар, яркий, солнечный, окружённый прозрачным, ещё жидким белком. Второе легло рядом, третье — в центр, четвёртое закрыло свободное пространство. Желтки плавали в томатном море, как маленькие солнца, отражая свет, не смешиваясь с красным.
  
Пятое и шестое — на всякий случай, чтобы Витьке хватило, чтобы он не стеснялся взять добавки.
Белок начал схватываться мгновенно — края побелели, стали матовыми, плотными, закрывая прозрачность. Я смотрел, как он медленно тянется к желтку, обволакивая его снизу, создавая упругую подушку, которая будет держать форму. Желтки оставались жидкими — я специально не стал их прокалывать, не стал вмешиваться, давая природе сделать своё дело.