Порядок вековой

Существовало единственное решение, хитроумное средство обойти проблему. Я сам становился сингулярностью нового настоящего Лэста. Таким образом, если бы он от меня избавился, я бы унёс технологию его «процесса» в будущее, из которого явился, и никогда бы больше не нашёл пути в его настоящее, чтобы побеспокоить его. Какие бы миры ни взбаламутил я, к нему они отношения иметь не будут, по крайней мере, к той версии Лэста, которая заключила со мной сделку; если в каждом этом мире обитает Лэст, чьи страдания или услады непостижимы для моего собеседника-Лэста, пускай эти эйдолоны сами за себя постоят. И это всё. Квантовый угол, отогнутый моим визитом, и другой, моим возвращением, разведут всех этих Лэстов с ним навечно; вот почему, при всей неизмеримой малости угла {1}, его всегда следует трактовать как прямой.
  
Когда сделка была заключена, а Лэст передавал мне свои схемы и данные, он показал это на своём компьютере. Я говорил ему, что, скорее всего, не смогу разобраться в теоретических основах процесса, пускай даже практическую сторону, с её парадоксами, и освоил в совершенстве; но ему захотелось продемонстрировать. Он начал с того, что начертил самую обычную двумерную сетку XY-координат и показал, каких удивительных результатов можно достичь, раскладывая по этим координатам комплексное число — корень квадратный из минус единицы. Единственный способ это описать, сказал он, таков: представленная в таких координатах фигура, высотой одну единицу и шириной одну, генерирует теневой квадрат таких же пропорций «позади» себя, в пространстве, на которое координаты не распространяются. С таких фокусов он и начинал; ортогоны, полученные при этом, впервые навели Лэста на мысль о генерации пригодных для жизни, пускай и в некоторой мере мнимых, вариантов прошлого.
Потом он показал, что происходит с ортогонами, если верхнюю ось привести в движение.
Представим (сказал он), что вертикальная координата в действительности вращается вокруг оси другой, горизонтальной координаты. Этого вращения, подобного пропеллерному, мы бы не могли почувствовать, поскольку она расположена «краем к нам»; но как проявит себя вращение на графиках? Разумеется, если дать инструкции компьютеру, визуализация труда не составит. И его ортогоны, сохраняя перпендикулярность исходным координатам, начали раскручиваться, знаменуя ежесекундное продвижение всей системы из области бывшего в область ещё не случившегося, генерировать — это очевидно, как только посмотришь — парадоксы ортогональной логики, циклоническую бурю, в которой покоятся все странствующие по этой среде, бурю, охватившую в том числе и нас с Лэстом, пока я стоял, склонившись над его плечом и держа в руке шляпу, и он стоял тоже, даже пока мы разговаривали, увлечённо стуча толстыми белыми пальцами по клавишам, а его очки съезжали по переносице; но была эта буря так же недоступна восприятию, как Лэстова крутящаяся ось — зрению {2}.
Временный президент швырнул окурок в угасающее пламя камина и скрестил руки на груди, утомлённый. Утомлённый рассказом.
— Я всё-таки не понимаю, — молвил другой, — если он так упирался, то почему в итоге выдал секреты?
— Ну, — сказал временный президент, — ему ведь нужны были деньги. В итоге всё к ним свелось. Мы, как и обещали, сделали ему очень выгодное предложение.
— Но он не нуждался в деньгах, у него была марка.
— Да-да. Мы эту марку у него тоже выкупили по условиям сделки. Наверное, за сотню фунтов. Или немного дороже.
— Вы же говорили, она была бесценна.
— Да, и, разумеется, он так тоже думал. Но всё же не так удивился, как стоило бы ожидать, когда выяснил, что это неверно, и марка, которую он столь тяжкими трудами раздобыл, в действительности весьма обычна. Я предложил ему самому проверить в каталоге «Скотт», и в тот миг на его лице уже начинало проступать предчувствие. И вправду, в «Скотте» нашлась розовая марка 1856 года стоимостью один пенни, довольно красивая, встречающаяся во многих альбомах и желанная для многих коллекционеров. Он прерывисто, шумно задышал, глядя на страницу. Боюсь, ему стало плохо. Мне не хотелось внимательно наблюдать за ним.
«Да полно вам», сказал я ему. «Вы же понимали, что такое может случиться».
И действительно, он понимал.
«Наверное, вы сами это и спровоцировали», сказал я. «Наверное, выкупили последнюю марку в партии, и почтмейстер заказал новые, чего раньше делать не намеревался. Наверное...»
Я видел, что он в подобных объяснениях не нуждается. Не было нужды допускать оплошность, воздействовать на прошлое каким-либо образом. Сами по себе его путешествие и возвращение послужили достаточным источником непредсказуемого стохатического изменения; мир этот не его родной, и незначительных отклонений ожидать вполне логично. Но чтобы такая перемена, из всех мыслимых...
Его руки затряслись под тяжестью тома «Скотта». Я пожалел его, но торопить, чтобы поскорее закончилось это дело, не стал. Нельзя. Я знал, потому что уже проходил через это. В конце концов мы ведь выманили у него марку. И, конечно, уничтожили её.
Временному президенту вспомнился яркий мимолётный огонёк.
— Часто утверждается, — продолжал он, — что величайших учёных легче всего одурачить шарлатанам. Широко известен, по крайней мере в некоторых мирах, пример учёного, который искренне поверил в призраков и эктоплазменные феномены, поскольку спиритуалистка и её видения успешно проходили все тесты, какие ему вздумалось провести. Единственная возможность, о которой он не подумал, это сознательная попытка его одурачить. Надо полагать, это потому, что природные явления или математические проблемы, как ни загадочны и трудноуловимы они, не преследуют цели ввести наблюдателя в заблуждение, так что мотив, кристально ясный самому тупоголовому полицейскому, гению и в голову-то не придёт.
— Марка, — произнёс Маг.
— Да, марка. Я не горжусь этой частью истории. Но мы порешили, что два очень небольших преступления в итоге повлекут за собой великое благо. А Лэст, который понял, что я и представляемая мной «компания» способны, по крайней мере на практике, управиться с жуткими парадоксами ортогональности, даже не подумал, что мы окажемся не менее искушены — на самом деле более всех остальных — в мошенничестве, разводке, подстрекательстве к преступлению, актам насилия. На таких противоречиях построена Империя. Нам не составило труда выбрать момент той недели, когда Лэст путешествовал в тропики, и подменить один из томов его филателистического справочника «Скотт» другим, который мы сами напечатали, идентичным первоначальному во всём, кроме одной детали. Тяжелее было дождаться, не поищет ли он для верности другой источник, заглянув в наш поддельный том. Он не стал.
Маг поднялся из кресла так, как это было свойственно его племени: медленным, подчёркнуто величественным, словно неутомимый лев, движением. Он позвонил в колокольчик. Потом взял кочергу и постоял, опираясь рукой на каминную полку и глядя на рубиново тлеющие угли.
— А жаль, что не стал, — молвил он.
Тёмные двустворчатые двери библиотеки раскрылись, бесшумно вошёл слуга.
— Налей этому господину ещё, — приказал Маг, не оборачиваясь, — и задёрни шторы.
Временный президент подумал, что, сколько ни суждено ему пробыть в этом мире, а к присутствию драконидов он не привыкнет. Тёмная рука слуги подцепила декантер, налила в стакан точно отмеренное небольшое количество виски и снова закрыла бутылку пробкой; потом его жёлтые глаза со зрачками-щёлочками, как у кота или змеи, переместились от этой задачи к следующей, задёргиванию штор. В отличие от глаз Мага, глаза драконида выглядели зрячими и непрестанно оценивающими окружение, но лишь в одном масштабе, и словно бы из-за вуали равнодушия.
  
Временный президент узнал, что их раса с незапамятных времён в услужении, хотя, как говорил Маг, некогда они были, наоборот, господами, а люди и другие гоминиды — у них в рабстве. И, как заметил временный президент, у драконидов сохранялось выверенное ощущение собственного достоинства, свойственное старшим лакеям мира, откуда временный президент явился; выдержка эта точно говорила: ну что ж, я выполню твою прихоть, и сделаю это лучше, чем мог бы ты сам; и никто не поддержит иллюзию твоего надо мной превосходства лучше, чем я сам.