Порядок вековой

Дворецкий поднёс к углям тонкую свечу; зажег от неё газовые рожки, прикрыл их стеклянными шарами. Потом задёрнул шторы.
— Я позвоню, когда нужно будет принести блюда, — сказал Маг, и слуга остановился при звуках его голоса. — Пришлёшь закуску.
Слуга опять пришёл в движение, пересёк комнату, ступая узкими босыми ногами. На пороге он обернулся, но лишь затем, чтобы плотнее притворить за собой двустворчатые двери.
  
Некоторое время Маг стоял, разглядывая двери, которые закрыла большая ящерица. Затем произнёс:
— Вне Города, в горах, начали они сбиваться вместе. С каждой неделей ширятся новости об этом. В старых лесах, откуда произошло их племя, они собираются по определённым дням, пытаясь вспомнить (они не такие умные, какими кажутся), чего лишились и как возвратить это себе. Вскорости мы услышим о массовых убийствах. В каком-то далёком месте; в деревенском доме; особо неосторожные люди; невероятно омерзительная расправа. И знак, первый знак: послание, начертанное кровью, или что-нибудь менее очевидное. Это будет распространяться, подобно пятну роковой болезни.
Временный президент отпил виски и негромко проговорил:
— Вы же понимаете, мы не знали. Мы не знали, что результат окажется... таким.
Зашторенные окна и свет газовых рожков усиливали ощущение временного президента, что эта старая библиотека ему знакома: тёмные лакированные деревянные панели, въевшийся запах табачного дыма, час между чаепитием и вечерней закуской, шёпот холодного ветерка от края оконной рамы, горький запах углей из камина, уют виски и кресел с потрёпанной бархатной обивкой. Временною президента всё это так зацепило, что он почти ни о чём другом и думать не мог.
— Откуда нам было знать?
— Лэст знал, — произнёс Маг. — Всё это ложно, всё мнимо, всё порождено желаниями и страхами других; всё во мне, моя голова, моё сердце, мой дом. Не мира это дело, не времени, но ваших рук. — Его матовые глаза, обращённые к временному президенту, внушали ужас. —Ты меня сотворил, ты же должен и отменить меня.
— Я сделаю, что смогу, — ответил временный президент. — Всё, что смогу.
— Веками мы изучали, — сказал Маг. — Много жизней — жизней куда дольше ваших — отдано было поиску причины несовершенства мира, о которой мы догадывались, но не могли доказать. Я говорю «веками», но разве не были те века иллюзорны? Мы наконец пришли к выводу, что это вы там внизу, в коридорах времени, чините перемены, от которых нам одно страдание. Мы лишь догадывались о вашем существовании, ибо мы, Маги, не в большей степени, чем люди или звери, помним, какой была вселенная до очередного изменения. Но мне кажется, что сильфиды чувствуют саму перемену и знают, когда она случится. Представьте себе их боль.
Это был приказ, и временный президент действительно мог себе представить их боль. И представил. Он опустил взгляд в стакан.
— Вот почему они собираются. Они уже знают о вашем прибытии, они ждали вас. Требование, озвученное мною, не наше, а их: загасите этот мир, как свечу.
Он пошевелил в камине кочергой, и на миг снова взметнулось голубое пламя. Отразилось в глазах Мага и погасло.
— Я заждался смерти, — произнёс он.
  
4 
 
Хроники дружества
 
Миновав дверь (или то, что можно считаться дверью) того, что, по словам сэра Джеффри Давенанта, было клубом, Дэнис Уинтерсет столкнулся с Пьяттом, отвечавшим здесь за экономическую историю: вежливым человеком, похожим на профессора, который его тепло приветствовал.
— Прямо сейчас народу немного, — сказал Пьятт. — Большинство своими делами заняты в других местах А я всегда здесь. — Он улыбнулся рассеянной улыбкой, в которой сквозило деланное самоумаление. — Мне снаружи не очень хорошо. Но они ведь тоже служат, да?
— А сэр Джеффри Давенант будет? — спросил Дэнис. Он последовал за Пьяттом через то, что казалось фойе клуба для джентльменов из высшего общества. Тёмные стенные панели, густой запах табака и кожаной обивки.
— Давенант? — переспросил Пьятт. — А, да Давенант появится. Весь исполнительный комитет соберётся, если получится. И в том числе временный президент. — Он обернулся и взглянул на Дэниса через очки для чтения. — Все наши президенты временные. — И повёл молодого человека дальше. — В обеденном зале исполнительный комитет устроит для вас трапезу. Потом поговорим. У вас наверняка возникнут вопросы.
Дэнис едва сдержал смех. Вопросы его просто-таки переполняли, но немногие из них поддавались словесной формулировке.
Пьятт остановился посередине библиотеки. В углу, под лампой с зелёным абажуром, сидел одинокий член Клуба и читал «Таймс», скрывавшую его лицо. В камине с дубовой рамкой мирно горело пламя, а над камином висела большая, потемневшая от дыма картина. Портрет полноватого крепкого человека в костюме с высоким воротником: редеющие светлые волосы, взгляд слегка отсутствующий. Пьятт заметил, что Дэнис туда смотрит, и пояснил:
— Сесил Родс.
Ниже портрета на каминной доске были высечены слова; Дэнис сделал шаг и прочёл их.
 
 
 
 
 
... разбив порядок вековой, 
 
В горниле, где огонь все злей, 
 
Расплавил царства прежних дней.
 
 
 
 
 
— Марвелл, — произнёс Пьятт. — Вы слышали, верно, эту поэму о Кромвеле {3}. Не спрашивайте, кто её выбрал. Но это было правильным решением. Я часто смотрю на эти строки, когда работаю здесь. Итак... Там, дальше по коридору, если хотите, можете помыть руки. Выпить не желаете? Нам нужно убить некоторое время. А, вот и Давенант.
— Приветствую, Дэнис, — сэр Джеффри опустил лист «Таймс». — Рад вас здесь видеть.
— Думаю, мы все рады, — Пьятт взял Дэниса за локоть вежливой, почти нежной хваткой. — Рады, что вы пришли.
Он едва не отказался. Был бы это обычный адрес, телефонный номер или ещё что, он бы наверняка не пришёл; однако металлическая пластинка с коричневой ленточкой не давала забыть о приглашении, словно натянутый поводок. Не потеряйте её, сказал Давенант. Он оставил её в жилетном кармане; касался её, когда лез туда за спичками; пытался перекладывать в другие карманы, но где бы она ни находилась, а избавится от ощущения ее присутствия не выходило. В конечном счете он решил ею воспользоваться, скорее потому, что устал бороться с этим постоянным ощущением, чем по другой причине; или он так говорил себе. В дождливый предвечерний час он явился в указанное Давенантом место, «Благотворительное восточное общество», и обнаружил его полностью подходящим под описание: закопченное здание в стиле французской готики, некогда частное, но впоследствии ставшее общественным достоянием, с бронзовой табличкой на входе, извещавшей, что внутри совершается некая деловая активность (он не мог представить, какая именно); двойные двери, вестибюль, три телефонных будки, идентичные по виду, но первая была дополнительно оборудована почти незримой щелью. Сердце его почему-то забилось медленнее обычного, но тяжелее, и он опустил карточку в слот — её мгновенно проглотило, точно билет в подземный мир, — вошёл и закрыл дверь будки за собой.
  
Ничто не двигалось, но всё же впечатление было такое, словно он ступил на движущуюся дорожку, как в аттракционе, где пол уходит из-под ног. Его куда-то перемещало. Ощущение было удивительное и ужасное. Начав паниковать, он попытался вырваться наружу — опасно ли это? — но дверь не открылась, а стекло утратило прозрачность. Точнее, оно было прозрачным снаружи, а изнутри почему-то матовым. Он яростно затряс дверную ручку. В этот момент недвижимое движение с тошнотворной внезапностью прекратилось, и дверь распахнулась. Дэнис вывалился не в вестибюль «Благотворительного восточного общества», а в фойе какого-то клуба. Старомодное, тускло освещённое фойе, с выцветшей турецкой ковровой дорожкой и старым портье, который приветствовал его. За столиком имелись почтовые ящики с дырочками, где ожидала членов Клуба входящая корреспонденция, а ещё подставка для зонтиков. Обстановка эта действовала успокаивающе — до абсурда, как в глупой истории о призраках: «а потом я проснулся». Но Дэнис не поддался её успокаивающему воздействию и не проснулся.