Корнет (СИ)

«Хотя ту этуалью особо-то не назовешь. Не тот типаж!».
По какой-то причине Плещеев с уверенностью мог сказать, что Анфиску он тоже — того… Оприходует! И сам не удержится — он-то свою натуру знает, чего там! Да и веселушка эта… Скорее всего, тоже решит отблагодарить «лекаря» тем же способом, что и ее подруга.
А еще… еще Плещеев хотел опробовать то, чем маг Филип зарабатывал себя на жизнь, при этом откладывая на черный день неплохие средства. Да-да… амулеты эти! Которые и от беременности даму предохранят и не дадут ей подхватить в процессе жизнедеятельности неприличной болезни. Юрий даже заказал одному местному… прохиндею тонкую, длинную серебряную цепочку с серебряным же сердечком. Цепочка была тонкой, но довольно прочной, случайно не порвешь. Как помнил Плехов — нужно было ее повесить на пояс. Сердечко было совсем маленьким: с ноготь большого пальца руки, не более, но для его целей являлось вполне достаточным.
  
Почему прохиндей? Х-м-м… ну а как назвать еще не старого представителя богоизбранного народа, который подвизался в Пятигорске на ниве изготовления простенькой ювелирки и ремонта таковой? Да еще и с места в карьер решившего облапошить недалекого молодого гусара, подсунув тому вместо серебра какой-то сплав — не то олово, не то еще какую-то подобную хрень. Плещеев вовсе не был знатоком металлов, но… Витал над этим воплощением грусти всего их народа какой-то то ли запах неприятный, то ли предвкушение неожиданного гешефта. Подозрительно! Да и глазки вдруг забегали, стоило лишь Плещееву задуматься — что ему не нравится в этом кулончике?
Недолго думая, гусар выхватил сабелюку и рубанул по одежной стойке с черным, изрядно выгоревшим лапсердаком на ней. Венчала стойку аналогичного цвета небольшая шляпа на манер еще не придуманного котелка. Именно что — венчала, потому как после проявленного буйства и бесчинства гоя в непонятном мундире, шляпа закатилась в угол, собрав по пути изрядное количество пыли с пола.
— Я таки со всей серьезностью заявляю вам, арье Лейб, что ежели вы будете впаривать всем подряд некие непонятности в виде кулона, вместо честного серебра, то… Даже в синагогу к ребе не надо ходить, чтобы вполне уверено заявить: жизнь ваша будет не столь длинна, как хотелось бы вашей маме. Дай бог ей здоровья, конечно же!
Втянувший в плечи голову ювелир, чуть пошевелился и оценил косым взглядом масштаб разрушений. Похоже, что увиденное внушило ему надежду на благоприятный исход дела, потому как он, пожевав губами, осмелился заметить:
— Ну что вы говорите, молодой человек… Вообще-то, меня зовут Михаил Соломонович, и я таки — православный!
— Ага. Выкрест значит, — кивнул корнет, — Но это не сильно меняет дело! Азохен вей! Скажите честно — что вы мне решили подсунуть вместо серебра, и я даже прощу вам эту ошибку.
Православный Михаил Соломонович как-то очень ловко, чуть шевельнув пальцами, извлек кулончик из руки гусара. Миг — и его уже нет!
«Прямо — ловкость рук и никакого мошенства!».
— Вы абсолютно правы, господин офицер. Случилась досадная ошибка! Я совсем забыл и дал вам вместо названной вещицы ту, что обычно лежит у меня на прилавке в качестве наглядного примера, образца, так сказать, что может заказать здесь покупатель. Но ведь люди в лавку заходят разные, зачем же я буду класть серебро на прилавок? Таки копей самого царя Соломона не хватит, чтобы облагодетельствовать всех желающих в этом городе.
— Ой-ц… вот только не надо, да? Какой это город? Здесь население меньше, чем в той же Жмеринке, не? Потому даже вам по силам чуть-чуть облагодетельствовать… пусть не всех жителей этого благословенного града, но — хотя бы меня. Тем более — вашу попытку фармазонить я не забыл, и значит — вы мне кое-что должны.
«Никогда бы не подумал, что вселенская грусть может вдруг стать еще более сильной! Нет, ну кто ему виноват, что он вот так… Короче — он сам себе враг!».
Стороны сошлись на мнении, что эта тоненькая цепочка и это крохотное сердечко может быть переданы Плещееву… За треть цены. Нет, не за половину, а именно: за треть! Сошлись, я вам сказал. Да, сошлись! Уже сошлись. Есть мнение мое, а остальные — неправильные! Иначе знаменитый Варшавский погром будет казаться вам невинным утренником на цветущей полянке.
Нет, не все эти слова были высказаны, но они витали в воздухе и казались настолько осязаемы, что… В общем, согласие было достигнуто!
Когда Плещеев уже выходил из лавки, хозяин, шмыгнув носом, осмелился:
— А арье Лейб, молодой человек, по-русски будет примерно, как Лев Лев. Согласитесь, звучит не очень…
Возвращаясь к своим мыслям, Плещеев снова чуть озадачился. Точнее, некоторое время назад его озадачила горничная Паша, которая в очередной свой визит огорошила:
— Непраздна я, Юрий Александрович…
Плещеев поморщился от воспоминаний. Хотя… сказать, что она совсем уж огорошила корнета, было бы неправдой. Что-то он такое чувствовал и видел в изменившейся ауре женщины. Но по неопытности не мог понять, что именно. Да ведь и сама она говорила, что бесплодна.
«Получается, что бесплоден как раз-таки — рыжий Захарка!».
— М-да… — протянул Юрий, не имея других вариантов ответа.
Потом откашлялся:
— Давно?
Женщина пожала плечами:
— Да, выходит… почти два месяца. Я-то сначала, как крови в прошлом месяце не было, отмахнулась — бывало у меня такое прежде. А вот два месяца подряд…
— И что думаешь делать? — размышляя, спросил корнет.
«Нет, а чего? Она женщина замужняя. Забеременела — нормальное же дело!».
— А чего? Рожать буду! — твердо заявила Паша, как будто отметая все возражения.
— Захар знает?
Она кивнула:
— Знает. Я таиться не стала.
— И что?
Женщина неожиданно засмеялась:
— А вот я сама даже обомлела. Сначала запил, что с ним, вообще-то, раньше не случалось: выпивать — выпивал, даже и пьяным напивался, а вот чтобы несколько дней подряд… Такого прежде не было. Хозяйка на меня ополчилась, говорит — угробила мужика с этими своими поблядушками. Он, говорит она, хоть и выжига, и прохиндей, но на него все закупки и поставки завязаны… А теперь — что же?
Но он, как пропился, на пятый день все больше отлеживался да рассол глотал, что я ему носила. А что? Я тоже испугалась — какой ни есть, а все же — муж.
А он потом говорит… Дескать, ты, Паша, не боись, я тебя не брошу. Так-то что… Жили вроде и муж с женой, а вроде и нет: ни детей, ничего общего. Даже толком меж собой не говорили. А сейчас, если дитя выносишь, я тебя, говорит, на руках носить буду. И насрать, кто его заделал, главное — кто воспитает, чей он будет. Хорошо бы, говорит, парнишку, но и девчонке рад буду. А еще сказал: «Мне теперь с интересом работать надо, чтобы лет через пять свое дело начать, да в люди выбиться. А всю жизнь на побегушках не пробегаешь!».
Паша помолчала, а потом виновато протянула:
— Так что, Юрий Александрович, я теперь к вам, как прежде, бегать не смогу. Убираться я не отказываюсь, но…
Плещеев в задумчивости помолчал, а потом протянул:
— Бог с тобой, Паша. Как решила, так и будет. Ты это… Заходи. Я посматривать буду, чтобы ты и сама не приболела, и чтобы ребенок рос нормально.
Уже уходя, горничная негромко засмеялась:
— Юрий Александрович… А если я вдруг сама захочу… Не оттолкнете?
— Х-м-м… С чего бы? Мне с тобой хорошо было. До семи месяцев можно…
Паша хихикнула:
— Ну-у-у… Да и потом же — у меня же и рот имеется, да? Да и с другой стороны…
Так что было о чем подумать Плещееву по поводу его взаимоотношений с женским полом. А тут еще этот… продолжает гундеть под боком! Об отсутствии «романтизьма» в его отношениях с купчихой.
  
С одной стороны, Плещеев подпоручика понимал — не красавица купчиха. Но… Но ведь и не уродина! Нормальное, даже в чем-то симпатичное лицо. Простоватое, правда. Роста, как ранее было замечено, невысокого, но и не совсем — карлица. Крепенькая такая. Опять же, пока Гордеев туда «заныривает», питаться стал куда как лучше. Вон — даже худоба куда-то делась. Толстым не назвать, но вполне в норме. И деньги опять же экономятся — на питании, и других… мужских потребностях.