Снова моя (СИ)
— Сама, так сама, — поднял руки в пораженческом жесте, — как скажешь.
Такой покладистый, просто куда деваться. Сахарная бубочка, а не мужик.
Теперь возвращаясь домой, Бессонов не уединялся в кабинете, ссылаясь на то, что у него много дел, а оставался или с нами в гостиной, или приходил в детскую, или мы вместе шли гулять.
Время шло, и я начала привыкать. Постепенно шаг за шагом, продвигаясь к состоянию своего внутреннего спокойствия.
Он был рядом. Мужчина, из-за которого я попала в опасную для жизни ситуацию, потеряла столько времени…
И у меня не получалось его ненавидеть. Не потому, что я такая бесхребетная дурочка, которая готова простить и проглотить что угодно, лишь бы штаны были рядом. Конечно, нет.
Просто у меня все сместилось, сдвинулось из-за аварии и той вынужденной перезагрузки, вызванной провалом в памяти.
Я не могла заставить себя переживать по тому, что произошло год назад. Да и не хотела. Ну нет во мне той мазохистской ноты, когда раз за разом дерут волосы на голове, рыдают, бросаются на стены с воплем: он мне изменил, как с этим жить…
Да как раньше жила, так и живу.
Ценность моей жизни не измеряется чьими-то поступками и не рушится в угоду им.
Скорее всего, не случись амнезии, я бы говорила иначе. Но случилось так, как случилось. Работаем с теми исходными данными, что есть.
А еще, возможно, я наивная, но я верила в то, что Бессонов раскаивается.
Он действительно старался. Я это видела каждый день, в каждом его поступке. Видела, как придавливал свою жесткую натуру, проглатывал приказы и учился уважать мои границы. Вместо «я так сказал» теперь звучало «что ты думаешь по этому поводу?».
Что для него тот случай послужил уроком. Когда из-за распущенности разрушил все, что у нас было. Когда чья-то чужая жопа стоила семьи. Когда десять минут стоили почти года жизни. Моей, его, Влада.
Кто-то бы наплевал на последствия, надул грудь и повторял, что мужик— это охотник, который имеет право, а все остальные могут только смириться. Кто-то, но не Тимур.
Кажется, он решил воплотить в жизнь все мои хотелки, о которых я кода-либо говорила, но которые оставались без ответа.
Мы съездили в парк, где катались на лошадях. Вернее, я каталась, а мой муж был занят тем, что матерился, пытаясь удержаться в седле и договориться со своим конем, который решил, что Бессонов больше похож на мешок с мукой, чем на полноценного всадника.
Мы съездили на выставку современного искусства, на которую я так мечтала попасть, и которую не оценила, потому что фигня оказалась редкостная. Половину экспонатов не поняла, вторую не рассмотрела.
Еще мы провели целый день в детском парке. Вы когда-нибудь видели лицо мужика, который привык жестко управлять бизнесом, а тут клоун с красным носом заставляет его танцевать и прыгать.
Я думала, Бессонов меня после такого прибьет. Но ничего, выдержал. Даже почти не бухтел.
Вот так день за днем мы становились ближе.
Я не отталкивала его, просто наблюдала. Мое сердце не рвалось в клочья, от дурных воспоминаний, потому что прошлое осталось в прошлом, и весь пиковый треш я провела в состоянии здесь не помню, тут забыла. В какой-то степени я даже была благодарна судьбе, что она распорядилась так, а не иначе
***Я проснулась от того, что в комнате кто-то был. Стараясь не дрожать ресницами, я слегла приоткрыла один глаз и на краю моей кровати обнаружила Бессонова.
Он сидел спиной ко мне, облокотившись на колени и спрятав лицо в ладонях. Плечи устало опущены, спина такая…несчастная что ли?
— Мне так тебя не хватает, Ксень.
У меня засосало где-то в груди от непередаваемой тоски по нам прежним. По тому, как мы были близки раньше.
Да он тяжелый. Совсем не сахарный мальчик, с которым легко и просто. С которым можно порхать словно птичка от цветка к цветку, капризно дуть губы, требуя к себе внимания или ведя себя вызывающе, как со сверстником.
Он взрослый, суровый, с характером, которая далеко не каждая выдержит. Я знала это с самого первого дня нашего знакомства. У меня не было розовых очков относительно того, какой он. И меня это не пугало.
Меня никогда не останавливали трудности, которые неизменно вставали на пути. Меня не страшило его желание доминировать. Я принимала это. Принимала его полностью и безвозвратно. Была готова подстраиваться и идти за ним несмотря ни на что.
А потом случилось это. Смуглая рука Бессонова на бледной заднице Верочки.
Моя вера разбилась от Веру. Такой вот нелепый каламбур.
Я чуть было не открыла рот, чтобы ответить, но он продолжил:
— Я без тебя никто, Ксю. Просто тень самого себя. Убогая, тупая тень, у которой нет ни ориентиров, ни берегов. Я весь этот год жил только одной мыслью, что ты вспомнишь. Что память вернется и ты…сможешь меня простить за то, что я сделал.
Я сначала растерялась, даже глаза от неожиданности распахнула, но потом поняла, что Бессонов был уверен, что я сплю. Сидел, уставившись на свои ладони и говорил все то, что я отказывалась слушать в течение дня.
— Я ведь не из тех, кто носится по бабам, задрав хвост, и не может пропустить ни одной юбки. Ты же это знаешь. Я уважаю женщину, которая рядом со мной, уважаю свой выбор. И все силюсь понять, что произошло в тот раз. С чего я решил, что можно пренебречь собственными принципами ради не пойми чего, ради минутной слабости. Я ведь даже не помню, как эта Вера выглядит, представляешь? Это был просто набор частей тела… Пффф… — снова потер лицо руками, — прости, чушь несу. Но ты не представляешь, как сильно я презираю себя за то, что сделал. Я предал всех: тебя. Влада, самого себя. И я даже боюсь представить, насколько тебе было больно.
Мне такого труда стоило удерживать дыхание и слезы. Поджала губы, чтобы ненароком не всхлипнуть.
Так больно. И так одиноко.
— Твое появление тогда спасло меня от падения. Звучит эгоистично, но я рад, что ты тогда появилась, и не дала еще глубже окунуться в эту грязь. Если бы я тогда переступил черту, то сейчас не имел бы права и близко к тебе подходить. Сам бы себе не позволил с тобой разговаривать. А так…есть надежда, что когда-нибудь, ты сможешь меня простить. Я буду ждать сколько потребуется. Год, три, пять… Сколько угодно лишь бы была рядом.
История не знает сослагательного наклонения, но мне отчаянно хотелось верить, что он бы остановился, даже без моего появления. Вспомнил бы о том, что где-то его ждет уставшая жена, заботящаяся о его ребенке. Где-то его любят так сильно, что едва могут дышать от этих чувств. Он должен был вспомнить.
Должен. Я в это верю.
И не потому, что я из той породы женщин, которые утешают себя фразой «подумаешь, поднасрал, но ведь не по самую же макушку, дышать-то можно! И вообще женщинам природой терпеть положено». Нет.
Я ведь люблю его. Несмотря на ошибки. Люблю.
И пусть моя любовь сейчас кровоточит и бестолково мечется в груди, выталкиваемая обидами и злостью, но она жива.
Она здесь. Со мной. И никуда не денется. Потому что давным-давно проросла корнями через все мое естество.
— Я тебя люблю, Ксю. Больше жизни, — сказал он, словно в ответ на мое признание, и ушел, а я все-таки разревелась.
Глава 22
Я так и не призналась в том, что слышала его ночной монолог. Обнажающе честный, пронзительный он остался чем-то сокровенным в моей душе. Драгоценной искрой, которая день за днем согревала, постепенно разжигая в душе прежний пожар.
Я наблюдала за Бессоновым. За тем, как он осторожно, шаг за шагом возвращал нас к жизни. Ловила себя на том, что спускаюсь утром пораньше, чтобы иметь возможность увидеть его перед работой. Что сердце не сжимается от боли, когда вижу его, а отвечает тихим, уютным теплом.
А спустя еще неделю, я все-таки решилась.
Сколько можно обманывать и себя, и его?
Простила? Не то чтобы очень