Инженер Петра Великого 15 (СИ)

Над Башней Справедливости, главной доминантой дворца, рывками поползло вверх полотнище. Все головы задрались к небу.
Белый флаг с синим косым крестом развернулся на ветру, утверждая новую реальность над минаретами Айя-Софии.
Символ.
Петр Великий, ступивший на плиты двора, остановился. В глазах императора блеснула предательская влага. Он смотрел на реющий стяг так, словно видел перед собой живое чудо.
  
У меня самого перехватило дыхание. Невозможно. Немыслимо. Но факт оставался фактом.
Мы взяли Царьград.
Не измором, не голодом, а дерзким ударом кортика прямо в сердце империи. Пришли с моря, откуда нас не ждали, и заставили историю плясать под нашу дудку.
— Ура!!! — многотысячный рев разорвал тишину садов, выплеснулся на улицы и покатился над проливом.
Победа.
Наша армия праздновала исполнение русской мечты — присоединение Царьграда.
Однако сюрпризы, как выяснилось, не закончились.
— Ваше Сиятельство! — ко мне подлетел запыхавшийся офицер. — Там человек.
— Кто?
— Европеец. Утверждает, что он посол и обладает неприкосновенностью.
Я прищурился. Посол? Сидит в осажденном дворце до последнего, когда даже султан пакует чемоданы? Любопытно.
— Веди, — кивнул я. — Поглядим на этого смельчака.
Бросив взгляд на Государя, я едва заметно усмехнулся. Мечта Петра сбылась, и наблюдать за этим было странно, почти сюрреалистично.
Топкапы агонизировал. Топот наших сапог звучал кощунственно в стенах, привыкших к шелесту бабуш и вкрадчивому шепоту евнухов. Сквозняк, гуляющий по пустым коридорам, лениво шевелил брошенные шелковые занавеси — единственное движение в остановившемся сердце империи.
Впереди, расстегнув мундир и сбив набок парик, размашисто шагал Алексей. На щеке царевича чернела полоса копоти, но держался он так, будто родился в этих покоях. Боевой азарт уступал место ледяной, хозяйской калькуляции.
— Здесь, — коротко бросил офицер-преображенец, указывая на массивные двери из черного дерева, инкрустированные перламутром. — «Золотая клетка». Покои для особо важных иноземцев.
Караульные рванули створки на себя.
В лицо ударил густой, почти осязаемый запах: смесь приторного розового масла и едкой гари.
Помещение тонуло в восточной неге — резные решетки, низкие диваны, барханы подушек, — однако меня интересовал не интерьер. В полумраке, у большой медной жаровни, суетилась фигура. Человек нервно, с какой-то крысиной поспешностью, скармливал огню свитки. Заметив нас, он замер, скомкав в кулаке последний лист.
Не турок.
Тончайшая шерсть сутаны, кажущаяся черной, но на свету отливающая благородным пурпуром. На седой голове — пилеолус. На груди — массивный золотой крест на цепи.
— Поздно, — констатировал я, направляясь к жаровне.
Прелат выпрямился. Старость не согнула его, а лишь закалила, наделив той властью, которой наливается со временем хорошее вино. Орлиный профиль, глубокие борозды морщин, взгляд, привыкший сверлить грешников насквозь.
— Pax vobiscum, — голос, поставленный под сводами соборов. — Мир вам.
— Странное приветствие для того, кто привез сюда войну, — ответил Алексей на безупречном французском. — Кто вы?
Кардинал медленно опустил руку, так и не решившись бросить бумагу в огонь. Он был умным игроком и понимал: партия сдана.
— Кардинал Винченцо Орсини. Легат Его Святейшества Папы Климента.
Подойдя вплотную, я вырвал недожженный документ из его сухощавых пальцев. Пробежал глазами. Латынь. Тяжелые печати. Размашистая подпись.
— Любопытно, — протянул я. — Грамота на предъявителя. Полномочия заключать союзы, распоряжаться казной Святого Престола…
Я вперил взгляд в кардинала:
— Что забыл князь Римской церкви в гареме повелителя правоверных? Приехали крестить султана?
Усмешка Орсини вышла тонкой, едва уловимой.
— Церковь заботится о пастве везде, граф. Даже в стане язычников.
— Оставьте проповеди для дураков, — Алексей шагнул к нему, ладонь привычно легла на эфес. — Вы здесь не ради душ.
Сапог царевича с хрустом врезался в пузатый кожаный кофр у стены. Слабый замок сдался мгновенно: крышка отлетела, и на персидский ковер хлынул золотой водопад. Дукаты, цехины, луидоры. Бюджет небольшой европейской войны, рассыпанный по полу.
— Плата за нашу кровь? — процедил Алексей, пиная блестящую груду. — Ватиканская подачка на удар в спину?
— Политика — это искусство возможного, юноша, — отозвался кардинал. В его тоне сквозило высокомерие тысячелетней институции, пережившей падение Рима и нашествия варваров. — Враг моего врага…
— … ваш друг, даже если он нехристь, — закончил я. — Папа благословил союз с мусульманами против схизматиков. Крестовый поход наоборот.
Алексей рассмеялся — зло, лающе.
— А ведь мы хотели передать послание Папе, Петр Алексеевич. Помните? Через Босфор.
— Помню, Ваше Высочество.
— Так вот он. В пурпуре.
Царевич медленно обошел кардинала кругом, разглядывая его как диковинного зверя.
— Надеялись отсидеться в тени, Ваше Высокопреосвященство? Тайны конклава, невидимая рука Рима… А теперь представьте, какой фурор вы произведете в Вене. Или в Париже. Живой, говорящий символ предательства христианского мира.
Лицо Орсини дрогнуло. Впервые маска дала трещину. Он не боялся смерти — мученичество ему бы даже подошло, став красивым финалом карьеры. Но он панически боялся позора. Публичного скандала, который расколет католический мир.
— Сан защищает меня, — сухо произнес он.
— Здесь нет дипломатии, — отрезал я. — Здесь война. И вы — не посол. Вы лазутчик с вражеской казной.
— Вы не посмеете… — в голосе кардинала прорезалась неуверенность.
— Мы взяли Царьград, — Алексей наклонился к самому лицу прелата, понизив голос до шепота. — Мы сожгли флот Владычицы морей. Неужели вы думаете, что нас остановит ваша сутана?
Он резко выпрямился и кивнул гвардейцам:
— Взять его! Головой отвечаете. Сдувать пылинки. Кормить с серебра, поить лучшим вином. Но глаз не спускать.
Солдаты, гремя амуницией, сомкнули кольцо. Орсини выпрямился, пытаясь сохранить остатки достоинства.
— Вы совершаете ошибку, — бросил он напоследок. — Рим не прощает унижений.
— Мы тоже, — ответил я.
Конвой вывел кардинала. Мы остались одни среди рассыпанного золота. За окнами сгущались сумерки, смешивая дым пожарищ с соленым ветром Босфора.
Я подошел к окну. Внизу, в бухте, над мачтами реяли Андреевские стяги. Немыслимое стало реальностью.
Мы захватили символ. И теперь у нас в руках был заложник.
— Что дальше, учитель? — спросил Алексей. В голосе — пьянящее, безграничное торжество.
Я посмотрел на него. Молодой хищник посреди разграбленного гнезда. Без короны, но уже император.
История была переписана — грубо, дерзко, железом и кровью. И чернила на последней странице этой главы еще не просохли.
 Глава 27 
С унылым постоянством дождь барабанил по стеклам Сент-Джеймсского дворца, тщетно пытаясь смыть с Лондона смрад гари и позора. Вонь въелась в камень, пропитала деревянные панели и обивку мебели. Просочилась она и в личные покои.
Оставшись одна после ухода служанок, Анна застыла перед туалетным столиком. Из глубины венецианского стекла на нее взирала больная старуха: одутловатое лицо, тяжелые мешки под глазами, посиневшие губы. Даже толстый слой грима пасовал перед следами бессонной недели, превратившей жизнь в ад.
  
Она подняла руку, намереваясь поправить локон парика.
Пальцы выбивали дробь. Мелкая, омерзительная дрожь, неподвластная воле, сотрясала кисти. Тремор, родившийся в подвалах Тауэра в момент удара небесного огня, стал ее постоянным спутником. Ногти больно впились в ладонь — боль отрезвляла, однако унять трясучку не могла.
Она снова вспомнила картину катастрофы. Разрывающий грохот. Жар, мгновенно вытеснивший сырую прохладу казематов. Вопли гвардейцев. Ее, задыхающуюся от дыма, волокли по коридорам, пока за спиной рушился мир.