Инженер Петра Великого 15 (СИ)

Шлюпка врезалась в песок. Наплевав на сходни, Петр выпрыгнул прямо в воду.
— Ну? — буркнул он, остановившись в трех шагах. Лицо царя обещало бурю. — Показывайте. Где тут райские кущи? Где Версаль?
Взгляд государя прошелся по перекопанному берегу, кучам глины и мокрым кустам ивняка.
— Вижу только грязь, граф, — сплюнул он. — И лягушек. Издеваешься?
Выбравшийся на сушу Меншиков брезгливо отряхнул сапог и тут же подхватил тон:
  
— Гиблое место, мин херц. Трясина. Сваи уйдут, как в масло, дворец перекосит за зиму. Казна на ветер.
Спорить словами было бесполезно — Петр признавал только факты.
— Пойдемте, Государь, — произнес я ровно. — Грязь — явление временное. Физика — вечное.
Мы двинулись вверх по склону, балансируя на скользких досках. Петр хмурился, Меншиков что-то ворчал себе под нос.
На средней террасе, среди вырубки, красовалась наша экспериментальная установка: укрепленная досками канава и огромная винная бочка на уступе, наполненная вручную. От нее вниз змеилась свинцовая труба — единственный доступный материал, — заканчиваясь медным соплом, нацеленным в зенит.
— Что за корыто? — фыркнул Петр. — Пожарный пост?
— Ропшинские высоты, Государь. В масштабе.
Я подошел к запорному механизму.
— Начинаем не с дворцов, а с артерий. С воды. Без кровеносной системы это место останется трупом. Смотрите.
Пальцы сомкнулись на холодном вентиле. Поворот.
Внутри свинцовой трубы глухо булькнуло, словно зверь прочистил глотку. Меншиков уже набрал воздуха для язвительной ремарки, когда физика вступила в свои права.
Набрав инерцию, вода с шипением ударила в медное сопло.
Тонкая, прозрачная игла прошила воздух, взмывая на метр, два, три, чтобы на пике рассыпаться бриллиантовым веером. Солнце, удачно пробившееся сквозь туман, заставило брызги сиять.
Маленькое техническое чудо. Никаких насосов, никакого пара. Только гравитация.
Петр замер. Скепсис на его лице сменился выражением завороженного ребенка. Рот приоткрылся. Сделав шаг вперед, он протянул руку. Струя ударила в ладонь — ледяная, живая, мощная.
— Бьет! — крикнул он, оборачиваясь к фавориту. — Ты гляди, Алексашка! Бьет! Сама!
Сунув руку в поток по локоть и намочив рукав, он рассмеялся.
— Без огня! Без машин! Чистая сила!
В его глазах вспыхнул тот самый огонь, который я ценил больше всего. Азарт созидателя.
— Это всего лишь бочка, — заметил я, повышая ставки. — Перепад высот — пять метров. С Ропши мы получим семьдесят. Струя из пасти Самсонского льва взлетит на двадцать метров. Выше леса. Выше крыши будущего дворца.
— Двадцать метров… — прошептал Петр, вытирая мокрую ладонь о штаны. — Выше, чем в Марли… Верю. Теперь верю. Прав ты был, инженер. Это не болото. Это фундамент.
Подойдя к краю площадки, он окинул взглядом залив, но теперь видел там совсем иную картину.
— Здесь встанет дворец, — голос звучал твердо, как приговор. — Монплезир. Мое удовольствие. А внизу — канал. Чтобы гости заходили в парк прямо на кораблях.
Он резко повернулся к Меншикову.
— Слышал? Не клюкву собирать — золото мыть будем. Зависть европейскую черпать ложками.
Светлейший мгновенно переобулся в воздухе:
— Гениально, мин херц! Место благодатное! Вид — восторг, воздух — целебный!
Тяжелая рука царя опустилась мне на плечо.
— Утверждаю, Смирнов. Строй. Казну не жалей, людей бери сколько унесешь. Но начни с воды. Проложи жилы. Чтобы к моему возвращению из похода хоть одна струя била в небо по-настоящему. Уяснил?
— Так точно, Государь.
— А теперь — за лопаты! — гаркнул он на застывших солдат. — Чего встали? Копать надо!
Выхватив из-за пояса топор, с которым никогда не расставался, Петр с размаху вогнал его в ближайший пень. Щепки брызнули во все стороны.
— Здесь будет город!
Я смотрел на него и улыбался. Неисправим. Но именно это умение видеть будущее сквозь грязь и делало его великим.
Мы построим этот рай. Даже если придется перелопатить всю землю голыми руками. Главное у нас теперь было: идея и высочайшее «добро».
Смотр окончен. Началась война с болотом.
На следующий день из молочного тумана, чеканя шаг, выплыли зеленые колонны — Семеновский и Ингерманландский полки. Тысячи штыков, но пришли они не убивать, а созидать.
С холма открывалась впечатляющая панорама: вместо пестрой, полуобученной толпы времен нарвского позора передо мной разворачивалась отлаженная военная машина.
Никакого хаоса, стихийных костров и бессмысленного лесоповала. Развертывание шло строго по науке — той самой, что я вбивал им на учениях и которую Алексей закрепил в уставе.
Офицеры работали по шнуру, размечая лагерь. Палатки вырастали геометрически безупречными рядами, формируя улицы. Инженерная рота, не теряя времени, вгрызалась в грунт, окольцовывая лагерь водоотводными канавами — защита от вездесущей грязи. С подветренной стороны уже дымили трубы моих полевых кухонь на колесном ходу. А чуть поодаль возводились стратегически важные объекты — глубокие, крытые отхожие места, щедро посыпанные известью.
— Чистота — залог боеспособности, — пробормотал я.
Контраст с прошлым, когда солдаты гадили под ближайшим кустом, а потом ротами вымирали от дизентерии, был разительным. Все-таки научились.
Офицерский корпус, разумеется, ворчал. Героям и победителям менять мушкет на лопату казалось унижением чести.
— Ваше Сиятельство, — ко мне подошел майор-семеновец, старый служака с обветренным лицом. — Негоже гвардии в земле ковыряться. Мы не землекопы, наше дело — супостата бить.
— Супостат подождет, майор. А вот физика ждать не будет. Не осушим болото сейчас — вместо дворца получим трясину. Считайте это осадой. Только враг у нас хитрый — глина и вода.
Кивком я указал на подтягивающийся обоз.
— К тому же грызть землю ногтями не придется. Я привез вам малую механизацию.
С телег уже сгружали тачки — наше ноу-хау, обкатанное на Охте: глубокий кузов, идеальная балансировка, колесо с железным ободом. Солдаты ходили вокруг диковинных агрегатов, щупали, недоверчиво качали головами. Впрочем, ветераны с моих заводов быстро проводили ликбез: «Вещь! Сама катится, только направление давай!».
Следом лязгнул металл — выгружали лопаты. Тульский заказ. Цельностальные, штыковые, с эргономичными черенками. Звенели они, как добрые клинки.
— Личный состав разбить на артели, — перешел я на командный тон. — Звено — десять человек. Одна тачка, пять лопат, две кирки. У каждой бригады свой урок. Норму сдали — отдых. Перевыполнили — премия.
— Премия? — брови майора поползли вверх. — Чаркой?
— И чаркой, и мясом. Двойной паек. А лучшей артели по итогам недели — серебряный рубль на брата. Из моих личных средств.
В глазах офицера вспыхнул хищный огонек. Рубль — это серьезно. За целковый русский солдат не то что канаву выроет — он гору сдвинет и на место поставит, покрасив в зеленый цвет.
Работа стартовала сразу.
Зрелище было достойное кисти баталиста, только вместо пушек гремели кирки. Тысячи людей превратились в единый, слаженный механизм. Стук инструментов, скрип осей, гортанные команды капралов — все слилось в монотонный, мощный гул. Желтая глина летела в кузова, тачки вереницами катились по дощатым настилам, брошенным поверх топи. Земляные валы росли на глазах.
В лесу трещали вековые сосны, ложась в основание гатей. Вода, загнанная в свежие дренажные русла, уходила в залив мутными, злыми потоками. Болото отступало, сдавая позиции тверди.
Где-то внизу, как челнок, носился Нартов, выверяя каждый градус уклона. Ошибка в сантиметр — и вода встанет.
В начале сентября ночи стали пронзительно холодными, но темп не падал.
  
Первые пять верст канала — самые адские, через зыбкую топь — остались позади. Фундамент для Верхнего сада заложен. Ложе каскада готово принять трубы.
Стоя на краю террасы, я смотрел вниз, на свинцовую рябь залива. Ветер рвал полы плаща, пытаясь сбросить меня с обрыва.