Инженер Петра Великого 15 (СИ)

Однако поверх нее я уже накладывал проекцию.
Вместо кривых берез проступали аллеи, посыпанные кирпичной крошкой. В стоячих лужах отражались не тучи, а белые статуи. Струи фонтанов взмывали в небо, бросая вызов гравитации. Я видел Петергоф. Инженерная схема уже сложилась в голове, оставалось лишь воплотить её в материале.
— Знаешь, Андрей, — произнес я, глядя поверх кустов. — Самое сложное — не кладка кирпича. Самое сложное — увидеть красоту там, где сейчас только грязь.
  
Нартов посмотрел на меня с неожиданным уважением.
— Вы видите, Петр Алексеевич. Это заметно. А мы… мы руки. Но сделаем.
Инструмент собрали быстро. Солнце клонилось к закату, окрашивая залив в тревожные багровые тона.
— Выдвигаемся, — скомандовал я.
Мы зашагали к телеге под звон комариного эскорта.
Начало положено. Дело найдено — отличный анестетик для совести. Я буду строить рай на болоте, пока мои гонцы везут кому-то ад. И делать это буду безупречно. Потому что мастерство — единственный актив, который у меня никто не отнимет. Как и мечту.
В Игнатовское мы ввалились уже затемно — грязные, промокшие до нитки, озверевшие от усталости и комариного гнуса. Дорогой паркет кабинета мгновенно покрылся цепочкой мутных луж.
Наплевав на этикет, Нартов швырнул мокрый плащ прямо на пол и рухнул в кресло, вытягивая ноги к огню.
— Гиблое дело, Петр Алексеевич, — проворчал он, яростно растирая замерзшие колени. — Пока тряслись в телеге, я все просчитывал. Не выйдет. Болото сожрет канал, трубы утонут в плывуне. А напор? Откуда взять давление, чтобы струя била на двадцать метров?
Придавив углы привезенной карты тяжелыми подсвечниками, я разгладил бумагу на столе.
— Напор нам даст природа, Андрей.
— Опять самотек? — Нартов подскочил, мгновенно забыв про усталость. В нем проснулся инженер-скептик. — Это же двадцать верст! Двадцать верст труб, шлюзов, траншей! Армия землекопов нужна! Проще поставить паровую машину, как на «Ялике». Котел, насос — и качай из залива до посинения. Дешево.
— Дешево — да. Однако надежность стремится к нулю.
Взяв мел, я шагнул к грифельной доске.
— Включи воображение, Андрей. Парадный запуск. Государь, иностранные послы — австрияки, англичане, все в золоте и пудреных париках. Толпа ждет чуда. А у нас кочегар запил. Или уголь отсырел. Или прокладку на котле выбило. Итог? Мертвая тишина вместо триумфа. Позор европейского масштаба только из-за того, что условный Митрич проспал смену. Риск недопустим.
Нартов насупился. Капризный нрав сложной техники был ему знаком не понаслышке.
— Машина Марли в Париже гремит на всю округу, пожирает казну, а воды дает с гулькин нос. Мы пойдем другим путем. Вечным.
Мел со скрипом прочертил профиль местности.
— Ропшинские высоты. Восемьдесят метров над уровнем моря. Это гигантский аккумулятор энергии. Проложим канал с уклоном — вода пойдет сама. Гравитация, Андрей, не ломается. И не просит жрать.
— А магистраль? — прищурился Нартов. — Дерево сгниет за год.
— Чугун.
— Чугун? — он присвистнул. — На двадцать верст? Это тысячи пудов. К тому же он хрупкий, лопнет.
— Отольем на уральских заводах Демидова. Толстостенные трубы, с ребрами жесткости. Никакой пайки — только фланцы. На болтах, с прокладками из вываренной в масле кожи.
На доске начали появляться формулы. Уравнение Бернулли, въевшееся в подкорку еще с институтских времен.
— Давление столба жидкости. Перепад высот — шестнадцать метров от Верхнего сада до Нижнего парка. Плюс инерционный разгон. Внизу, у сопла Самсона, напор будет такой, что при прорыве струя человека пополам перережет. Семь… — я на секунду запнулся, едва не ляпнув «атмосфер», — … семь столбов давления.
Андрей подошел ближе, впиваясь взглядом в цифры. Он уже привык что мои формулы — это то, что надо принять за данность, не оспариваемы. Это такой уровень доверия.
— Сильно, — признал он. — Но опасно. Если резко перекрыть воду — удар будет страшный. Трубы разнесет в клочья.
— Гидравлический удар, — кивнул я. — Верно мыслишь. Поэтому внедрим демпферы. Воздушные колпаки.
На схеме выросли высокие чугунные цилиндры, врезанные в магистраль перед задвижками.
— Вода несжимаема, зато воздух сжимается отлично. При ударе жидкость пойдет в колпак, сожмет воздушную подушку, и энергия погаснет. Принцип пружины.
Нартов смотрел на чертеж уже без скепсиса — с профессиональным уважением.
— Хитро. А запуск? Вентили крутить?
— Нет. Шлюзы. На Верхней террасе устроим накопительные пруды. Вода копится круглосуточно. А когда царь махнет рукой, мы открываем задвижки. Огромные чугунные ворота. Поток устремляется вниз по трубам, набирает скорость… И выстреливает в небо.
— Потеха… — пробормотал он. — Дорогая потеха.
— Не потеха, Андрей. Символ. Демонстрация того, что мы покорили не только шведа, но и стихию. Вода течет туда, куда мы укажем, и бьет так высоко, как мы прикажем.
— А Самсон? — ткнул он пальцем в центр композиции. — Тот, что льва рвет? Золота уйдет прорва.
— Самсон — это Россия. А лев — все наши враги: шведы, турки, сама природа. Мы их разорвем. И позолотим, чтобы блестело и слепило глаза завистникам.
Нужно будет навестить моих ученых с Запада, озадачить некоторыми проблемами будущего Петергофа.
В кабинете повисла тишина. Нартов все еще колебался — объем предстоящих работ пугал. Грызть глину каналами, тащить чугун через леса…
Раздумья прервал грохот сапог в коридоре. Тяжелый, властный шаг, от которого жалобно скрипели половицы. Дверь распахнулась настежь, с силой ударившись о стену.
На пороге выросла фигура Петра.
Дорожный плащ забрызган грязью, с треуголки течет вода, но в глазах горит лихорадочное нетерпение.
— Ну что, инженеры? — гаркнул он. — Начертили? Или все еще в болоте тонете?
Нартов вскочил, вытягиваясь во фрунт. Я поднялся следом, но медленнее.
— Начертили, Государь.
— Показывай! — Петр шагнул к столу, на ходу срывая мокрые перчатки. — Где мой Версаль? Где фонтаны?
Я развернул перед ним ватман. Схема водовода, профиль канала, разрез Самсона.
Царь навис над столом. Его палец хищно скользил по линиям, губы беззвучно шевелились, считывая мои пометки.
— Самотек? — он вскинул на меня тяжелый взгляд. — Без машин?
— Без машин, Петр Алексеевич. Чистая кинетика и сила земли.
— И хватит?
— Хватит, чтобы достать до неба. Да и проведем специально испытания, проведем эксперимент, а там уж и выдашь окончательное решение, Государь.
Он выпрямился. В его глазах я увидел тот самый блеск, ради которого стоило терпеть и гнус, и грязь. Блеск мечты, обретающей плоть.
— Ладно, — выдохнул он. — Нравится. Никакого угля, никакой копоти. Чистая вода. Как в раю.
Взгляд Петра переместился на нас.
— Когда начинаем?
— Да хоть завтра, — ответил я. — Людей только дай.
— Людей… — Петр усмехнулся, и эта усмешка не предвещала ничего хорошего тем, кого пригонят на стройку. — Людей я тебе дам. Целую армию.
Двое суток слились в единый, тягучий кошмар из грязи, мата и ударов лопат. Спали урывками, ели на ходу, глотая кашу пополам с комарами. Солдаты гарнизона, проклиная всё на свете, вгрызались в глину, а почерневший от солнца Нартов, похожий на болотного духа, руководил монтажом бочки. Мы готовили спектакль для единственного, но самого взыскательного зрителя в империи.
Стоя на кромке прибоя, я буравил взглядом серую пелену залива. Утренний туман пропитывал кафтан сыростью, заставляя ежиться, однако дрожь вызывал не только холод. Внутри колотил мандраж. Макет — это не бумага, которая стерпит любую ошибку. На практике вмешивается хаос: воздушная пробка, сор в трубе, недостаток давления. Опрокинутая бочка сейчас означала бы крах.
  
— Едут! — голос дозорного с сосны разрезал тишину.
Туман расступился, выпуская шлюпку. Весла гвардейцев рубили воду мощно и слаженно. На корме, вцепившись в румпель, возвышался Петр: простая шкиперская куртка, широкие штаны, заправленные в сапоги, треуголка сдвинута на затылок. Рядом, кутаясь в плащ, ежился Меншиков.