Шайтан Иван. Книга 11 (СИ)

Байсар вздохнул и виновато посмотрел на друга:
— Сотник мне отпуск дал, на десять дней. Я хотел, чтобы ты со мной к брату на свадьбу поехал. Он тебя сам приглашал.
Степан тепло улыбнулся в ответ:
— Ты о чём, конечно поезжай, Байсар. Я ещё на твоей свадьбе отгуляю, вот это будет праздник!
— Ну, это дело савсем далеко, — рассмеялся Байсар, и в его глазах заплясали чертики. — Ладно, пойду я, собираться надо. Завтра с утра выдвигаюсь. Старшина коня на двоих выделил, на наши паи в хабаре. Я тебе потом обязательно отдам деньгами.
  
— Байсар, ты это серьёзно? Обидеть меня хочешь? — Степан даже приподнялся на локте, нахмурившись. — Лучше подари коня брату от нас двоих. Так и сделай.
Байсар довольно хлопнул друга по плечу:
— Я так и хотел.
— Вот и ладно, — Степан откинулся обратно, довольно жуя колбасу. — Давай, иди уже. Счастливого пути.
Степан проводил взглядом друга и только тогда заметил, что всё это время их разговор внимательно слушали. На соседних нарах, старательно делая вид, что дремлет, лежал парнишка лет десяти. Слишком старательно — уши так и дёргались, выдавая его с головой.
— Эй, на соседних нарах! — окликнул Степан добродушно. — Чего уши развесил? Подслушивать нехорошо.
Мальчишка вздрогнул, но тут же насупился:
— Ничего я не развесил.
— Ладно, не серчай. — Степан приподнялся на локте, разглядывая пацана. — Ты из каких будешь? И как звать?
— Арсан я. Гребенский.
— Чечен, что ли? — удивился Степан.
— Наполовину, — в голосе мальчишки послышалась обида. — Мать у меня чеченка была… Воспитанник я.
— Сирота, значит, — Степан посмотрел на него с участием. — А чего тут лежишь? От службы прячешься аль приболел?
— Не прячусь! — Арсан даже привстал от возбуждения и тут же поморщился — видно, задел ушибленное место. — Я сам пришёл, в воспитанники проситься. Из дому сбег.
— Так ты, выходит, не сирота? — Степан совсем запутался.
— Я из Урусовки, — начал рассказывать Арсан, и слова потекли рекой, будто он только и ждал, с кем поделиться. — Батя с мамкой на ярмарку уехали и пропали. Мне тогда три года всего и было. Дядя, брат отца, к себе забрал, растил как родного. А год назад узнал я, что в пластунской бригаде сирот на воспитание берут. Ну и захотелось мне в пластуны. Дядьке сказал, а он отругал меня и говорит: «Какой же ты сирота, когда у тебя семья есть?»
— Что, обижал тебя дядька? — насторожился Степан.
— Да нет, что вы! — горячо возразил Арсан. — Они меня как родного любили. Только я упёртый: собрался и сбег. Ну вестимо, споймал меня дядька, всыпал как следует. Я притаился, переждал малость — и опять сбег. Только на сей раз в обратную сторону подался, от Пластуновки.
— И что, добежал? — поинтересовался кто-то из раненых, тоже прислушивавшийся к разговору.
— Да куда там! — Арсан махнул рукой. — Всё равно споймал. Я тогда ему прямо сказал: хоть убей, а всё одно сбегу и пластуном стану. Дядька поглядел на меня, повздыхал, да и привёз сам в Пластуновку.
По казарме прокатился одобрительный гул. Кто-то хлопнул ладонью по нарам:
— Ну молодца! Наш человек! Знатный пластун будет!
Степан тоже улыбнулся, не скрывая симпатии к упрямому пацану:
— Ладно, бегун, колбасу хочешь?
Глаза у Арсана вспыхнули, но он сдержался и только солидно кивнул. Получив добрый кусок конской колбасы с лепёшкой, он в два счета отправил их в рот и довольно облизнулся.
— И куда в тебя столько лезет? — изумился Степан. — Вроде только-только обедали все вместе.
Арсан смущённо пожал плечами, но глаза его смеялись: мол, а чего такого, расту я!
— Ну и как тебе тут служится, Арсан? — Степан с интересом разглядывал мальчишку.
— Да вроде ничего, — Арсан важно пожал плечами, но тут же добавил с обидой: — Только десятник у меня шибко строгий.
— Это кто ж такой? Я там, поди, всех знаю, — насторожился Степан.
— Лука. — Арсан понизил голос и покосился в сторону двери. — Въедливый такой, всё ему не так. Мы его меж собой Спиногрызом кличем.
Степан открыл было рот, чтобы подтвердить: «Это ж Лукашка!» — но вовремя прикусил язык. Чуть не подорвал авторитет товарища перед новобранцем.
— Лука? — переспросил он, делая вид, что припоминает. — А, Лука! Как же, знаю. Мы с ним из одной станицы. — Степан хитро прищурился: — Есть за ним такое, не спорю. Только не въедливый он, Арсан, а строгий. Командир потому что. Командиры, они все такие. Вон слыхал, как наш сотник лютует?
Арсан кивнул, и Степан продолжил, уже серьёзнее:
— То-то же. А иначе, Арсан, никак нельзя. Если дисциплина хромает да бойцы не обучены как следует, это всегда бедой обернётся. Оттого и потери у нас большие. Служба, брат, она терпеть не любит, когда к ней спустя рукава относятся.
Он вздохнул, и Арсан, помолчав, спросил тихо:
— Так вы поэтому… ну, ранены? И другие тоже? Что плохо службу справляли?
Степан глянул на него, потом переглянулся с соседями по нарам и вдруг рассмеялся — громко, открыто. Смех подхватили и другие раненые, кто ещё не спал.
— Выходит, что так! — отсмеявшись, сказал Степан. — Ладно, Арсан, запоминай: вот оклемаемся мы тут все — и возьмёмся за учёбу с таким усердием, что ни один спиногрыз не придерётся!
— Ага, — довольно кивнул мальчишка, и глаза его заблестели.
Марьяна хлопотала вокруг мужа, ловко орудуя бинтами, но на лице её читалась такая буря, что Костя даже сквозь боль поёживался.
— Костик, ну чего ты вечно в самое пекло лезешь? — ворчала она, склонившись над его плечом. — Сотник не простой казак, он командовать должен, а ты…
— Да не лезу я никуда, Марьяна, — морщился Константин, стараясь не дёргаться. — Само так вышло.
— Само! — фыркнула она, но пальцы её, касавшиеся раны, были удивительно нежными. — Потерпи сейчас, подую — легче станет.
Она и правда дунула на ссадину, и Константин не сдержался — зашипел сквозь зубы, но вместе с шипением вырвался и смех.
— Ты ещё поцелуй, — прохрипел он, кривясь и улыбаясь одновременно.
— Да ну тебя! — Марьяна вспыхнула, ловко затягивая узел. — Готово. Сиди смирно.
— А поцеловать? — Костя перехватил её за руку и, несмотря на протестующий возглас, притянул к себе здоровой рукой. — За терпение награда полагается.
— Ох и бессовестный же ты, ваше сиятельство Константин Борисович… — прошептала она, но уже не вырываясь, и сама потянулась к его губам.
— Ну как тут наш герой рейда себя чувствует? — В комнату, вошёл Михаил. Окинув взглядом сцену у кровати, он усмехнулся: — Судя по игривому настроению, идёт на поправку.
Марьяна вспыхнула и поспешно отпрянула от мужа, пряча глаза.
— Да ты не смущайся, Марьяна Николаевна, — мягко остановил её Михаил. — Официальная жена — имеешь полное право. Раненому, знаешь ли, положительные эмоции нужны, для здоровья полезно.
— Дай волю этому раненому, — фыркнула Марьяна, подхватывая грязные бинты и направляясь к двери, — так он целый день будет в кровать положительные эмоции требовать!
Дверь за ней закрылась, а Лермонтов проводил её смешливым взглядом:
— Ну и язва у тебя жена. Ей слово — она десять в ответ. — Он присел на табурет рядом с койкой. — Так как решил насчёт поездки?
— Как только рана затянется — поедем в Елизаветград, — Костя осторожно пошевелил перевязанным плечом. — Выправим все бумаги — и в Петербург. Как думаешь, Миша, Андрей Владимирович не откажет в отпуске?
— Нет, конечно. — Лермонтов покачал головой. — Он со всеми бумагами в Пятигорск уехал. Расстроенный сильно, потерями убивается. Себя винит.
Костя нахмурился, вспоминая:
— А он-то тут при чём? Ты же сам говорил: в четвёртой сотне подготовка хромает, сотник не тянет. Да и черкесы, признаться, крепко нас прижали. — Он замолчал, глядя куда-то в стену, и голос его стал глуше: — Как вспомню эту атаку… Словно бешеные. Рядами их ложили, а они прут напролом, через своих же переступают. Просто чудо, что устояли. Бойцы четвертой сотни в таком серьёзном бою впервые были.