Шайтан Иван. Книга 11 (СИ)

Посол смутился от такой прямоты, но сохранил достоинство.
— Князь Меттерних действует с величайшей осмотрительностью, как того требуют обстоятельства. Но ноша становится непомерной. Наш добрый император Фердинанд, движимый христианским милосердием, быть может, не столь твёрд, как требует наш суровый век. Он более склонен прощать, чем карать. И в этой ситуации… Вена обращает взоры к Петербургу. Император Фердинанд, памятуя о братских узах Священного союза, вверяет себя Вашей дружбе и мудрости. Он просит совета и поддержки.
  
Николай медленно повернулся от карты. На его губах играла едва заметная усмешка — смесь превосходства и раздражения.
— Передайте императору Фердинанду: я всегда помню о долге монарха перед Богом и престолом. Я готов поддержать его, ибо падение любого трона в Европе ослабляет все прочие. — Он сделал паузу. — Но передайте также и князю Меттерниху: с революцией не договариваются. Её не задабривают обещаниями. Её давят. Сразу. Как только она смеет поднять голову. Если позволить черни думать, что она может диктовать свою волю, Вена падёт быстрее, чем он напишет очередную изящную декларацию.
Фикельмонт, почувствовав в этих словах не только угрозу врагам, но и поддержку, встрепенулся:
— Ваше Величество, ваши слова — бальзам на сердце моего государя. Князь Меттерних именно этого и опасается: что мягкость императора может быть превратно истолкована. Не будет ли Россия столь великодушна, чтобы своим авторитетом…
— Авторитетом? — резко перебил Николай, и в его голосе зазвенел сдерживаемый гнев. — У меня есть армия, граф. И она, слава Богу, лучшая в мире. Если дело дойдёт до открытого мятежа, если вашему императору потребуются не советы, а штыки, чтобы удержать корону на голове — пусть только позовёт. Я пришлю ему сто тысяч верных солдат. Я не позволю, чтобы эту гидру, которую мы загнали в клетку в 1815-м, выпустили на волю из-за чьей-то нерешительности.
Посол низко склонился в поклоне.
— Великодушие Вашего Величества не знает границ. Вена этого не забудет.
Николай усмехнулся, возвращаясь к столу. Он взял в руки бронзовое пресс-папье в виде орла, повертел его и бросил будто невзначай:
— Надеюсь, Вена запомнит это и в следующий раз, когда соберётся строить козни против нас на Балканах.
Фикельмонт замер, не зная, как реагировать на столь откровенный выпад.
— Шучу, граф, шучу. — Император махнул рукой, но глаза его оставались холодны. — Ступайте. Передайте императору Фердинанду: пусть правит сам, а не подписывает бумажки, которые подсовывает ему канцлер. А князю Меттерниху скажите, что бумажные заборы от пожара не спасают. Нужна стена из стали. И русская сталь всегда готова прийти на помощь истинным монархам. Прощайте.
Посол с поклоном попятился к двери и исчез. Николай Павлович проводил его взглядом, полным холодного презрения. Как только дверь закрылась, он повернулся к присутствующим.
— Ну что, господа? Слышали? — голос его зазвучал громко, уже без дипломатических полутонов. — Этот старый лис Меттерних прощупывает нас. Фердинанд слаб и болен, Австрия трещит по всем швам, а они всё норовят играть первую скрипку в европейском концерте! Пока им нужен наш штык, они будут рассыпаться в любезностях. Но помяните моё слово, Александр Михайлович, — обратился он к Горчакову, — как только опасность минует, они же первые нас и предадут. Таковы Габсбурги. Их политика — вечная благодарность только до того момента, пока это им выгодно. Однако пока… — Николай сжал руку в кулак и опустил его на стол, — пока мы хозяева положения. И Вена должна усвоить: без нашей воли в Европе не устоит ни один трон.
Цесаревич Александр задумчиво смотрел на отца, Бенкендорф одобрительно кивнул, а Горчаков, склонив голову, прятал понимающую улыбку: урок Вене был преподан, но цена этому уроку ещё объявится.
  
Глава 17
 
Пластуновка. Штаб бригады.
Бригада вернулась на базу. Попытка заслона у начала дороги на перевал была подавлена быстро и решительно. Гранатомёты сделали своё дело, а короткий штурм первой сотни добил ошеломлённых горцев. Разведка Кости ушла в преследование, но отступавшие словно сквозь землю провалились: через полчаса погони Костя понял, что на чужих тропах их просто заводят в ловушку, и приказал своим отойти. Они встали кордоном, прикрывая бойцов, которые уже разбирали завал.
Рейд можно было бы назвать успешным. Если бы не потери.
Для кого-то соотношение один к семи — повод для рапорта о победе. Для Андрея — ком в горле, который не пропихнуть.
Он сидел в штабе, хмурый, усталый до звона в висках, и принимал доклады. Командиры подразделений сухо докладывали цифры, и каждый раз Андрей внутренне сжимался, словно ждал удара. Больше всех потеряла четвёртая сотня первого батальона. Сотник и половина личного состава. Да, сотня зелёная, первый год службы, и черкесские абреки с побережья — это вам не мирные горцы. Но легче от этого не становилось.
«При Петре пластуны таких потерь не несли», — сверлила мысль, от которой на душе становилось совсем паскудно.
В комнате повисла тяжёлая тишина. Егор Лукич, сидевший у окна, шумно вздохнул, поскрёб щетину на подбородке и поднялся.
— Ты это, командир… не кори себя. — Голос у него был низкий, прокуренный, усталый. — Война — она слабых не любит. Без потерь не бывает. А черкесы с побережья — это тебе не пастухи с крестьянами. Волчары обстрелянные.
— Да знаю я всё, Егор Лукич. — Андрей потёр ладонью лицо, словно пытаясь стереть с него гримасу усталости. — Знаю. А всё равно… кошки на душе скребут. Значит, не додумал. Не предусмотрел. Не уберёг.
— Андрей Владимирович. — Михаил поднялся из-за стола, подошёл ближе. — Прав Егор Лукич. Напрасно вы себя изводите. Другого выхода у нас не было.
— Как не было, Миша? — Андрей вскинул на него глаза, и в них блеснула глухая досада. — Приказ был идти на соединение с десантом. Восстанавливать Александровский пост. А я повёл бригаду на Мухарби. Самовольно. По сути — подставил людей.
Михаил покачал головой, усмехнулся краем губ — незло, скорее устало.
— И чем бы это кончилось, если б мы попёрлись по приказу? Простояли бы неизвестно сколько у поста. Помогли бы десанту окопаться. А черкесы тем временем собрали бы силы и лупили бы нас каждый день. Фураж, боезапас — всё бы израсходовали. А обратно? Морем только эвакуация. Сидеть и ждать, когда придут суда, под пулями. — Он помолчал, давая Андрею осмыслить. — Я уверен: мы поступили верно. Ударили первыми. Наломали дров в их стане так, что они теперь долго зализывать раны будут. Десанту дали время на укрепление. А соотношение… — Михаил махнул рукой. — Оно всегда так, когда новички в деле. Это не оправдание, это — жизнь.
Андрей молчал, глядя в стол. Егор Лукич переглянулся с Михаилом и тяжело опустился обратно на табурет.
— Брось уныние, командир, — тихо, но твёрдо сказал Михаил. — Не время. Ты должен быть уверенным и твёрдым. Бойцы смотрят на тебя.
Андрей поднял голову, посмотрел на него долгим взглядом, потом перевёл глаза на Егора Лукича. Молча кивнул.
— Иди, Миша. Я в порядке.
Михаил вышел. В штабе стало совсем тихо. Егор Лукич закурил трубку.
Всех раненых разместили в казарме стрелковой полусотни Романа. Легкораненые, получив помощь, разъехались по своим сотням, а тяжелые остались под присмотром доктора. Степан пошёл на поправку, но самостоятельно передвигался только с костылем, который раздобыл для него побратим Байсар.
— Ну как ты, брат? — Байсар присел на нары и выложил перед Степаном на лепешку увесистую колбасу из конины. — Держи. Это тебе.
  
— Байсар, ну чего ты? Нас и так неплохо кормят, — замялся Степан, отводя руку.
— Слюшай, когда колбаса лишней была? — Байсар широко улыбнулся, но тут же нахмурился. — Сотник злой ходит. На построении сегодня ругал нас на пух и на прах: говорит, потери большие из-за лени нашей. Теперь гоняет, сил нет. Особенно на полосе препятствий.
— Да уж, — с сочувствием отозвался Степан. — Сам-то он на ней как уж скользит. Попробуй за ним угнаться.