Шайтан Иван. Книга 11 (СИ)

— Знаю. — Фон Швелер кивнул. — Его сменил Горчаков. Фигура в дипломатическом корпусе известная, вполне предсказуемая. В целом он придерживается линии Нессельроде, стало быть, находится под сильным влиянием австрийцев и французов.
Посол на мгновение задумался, потом резко повернулся к собеседнику, и в полумраке кареты блеснули его глаза:
— А что, Михаэль… Не попробовать ли нам склонить князя на нашу сторону? Отто ему явно симпатизирует. Пусть сблизится, намекнёт, что Пруссия — более верный союзник, чем Австрия или Франция. При дворе и без того полно сторонников Парижа, Лондона и Вены. А наших — почти нет. Такой человек, как он, мог бы стать для нас бесценным приобретением.
  
Кляйн перевёл задумчивый взгляд на Отто, словно оценивая его. Бисмарк всю дорогу хранил молчание, погружённый в свои мысли. Он пока с трудом ориентировался в хитросплетениях петербургского двора, но фигура князя — человека, который был почти ровесником, но стоял неизмеримо выше, — засела в нём занозой. Не обидой, нет. Чем-то иным, чему он ещё не нашёл названия. То ли завистью, то ли внезапно проснувшимся честолюбием. В карете было темно, только редкие фонари бросали внутрь жёлтые полосы, выхватывая из мрака то чью-то руку, то край плаща. И в этой тишине особенно отчётливо слышался цокот копыт по булыжной мостовой.
— Кто я такой, чтобы князь позволил мне приблизиться к нему? — горько усмехнулся Бисмарк, и в голосе его прозвучала такая неподдельная горечь, что Кляйн даже приподнял бровь. — Так, мелкий чиновник посольства. Ничтожество.
— Ну, не скажите, Отто. — В тоне Кляйна проскользнула едва уловимая ирония, та самая, столичная, которой он владел в совершенстве. — Князь, кажется, пророчил вам великое будущее. Чуть ли не харизму в вас разглядел.
Даже в полумраке кареты было заметно, как вспыхнуло лицо Бисмарка. Он резко повернулся к Кляйну, и тот, кажется, пожалел о своей шутке — слишком явной была реакция.
— Вы зря иронизируете, Михаэль, — вмешался фон Швелер, и голос его прозвучал неожиданно жёстко. — Никто не знает, какое будущее нас ждёт. Может статься, что все мы — и вы, и я — окажемся в подчинении у Отто. И тогда вы пожалеете, что позволили себе сегодня эту вольность.
Кляйн поперхнулся воздухом, но возражать не посмел. Посол редко повышал голос, но когда повышал — спорить с ним было себе дороже.
— Довольно, господа. — Фон Швелер откинулся на спинку сиденья, и тон его смягчился, утратив прежнюю жёсткость. — Интересы Пруссии превыше всего. Отто… — он повернулся к Бисмарку, и в голосе посла неожиданно проступила отеческая забота, словно перед ним сидел не мелкий чиновник, а родной племянник, — если вам удастся сблизиться с князем и хоть что-то до него донести — я лично буду ходатайствовать о награждении вас орденом Короны четвёртой степени.
Кляйн, до этого момента сохранявший на лице выражение снисходительной иронии, с неподдельным удивлением уставился на посла. Брови его поползли вверх, и даже в полумраке кареты стало заметно, как вытянулось его лицо. Такой поворот явно не входил в его расчёты. Орден — пусть даже четвёртой степени — для человека, который ещё вчера был никем? Это уже не просто аванс, это серьёзная ставка.
— Но… что я должен донести до князя? — Бисмарк, кажется, был удивлён не меньше Кляйна. Он даже подался вперёд, и в слабом свете уличного фонаря, скользнувшем по его лицу, было видно, как в глазах у него зажглось что-то похожее на надежду, смешанную с недоверием.
— Самое важное, Отто. — Фон Швелер говорил медленно, взвешивая каждое слово, словно уже сейчас, в этой карете, вершил большую политику. — То, что Пруссия желает видеть в Россию не просто соседа, а друга и союзника. Все наши прежние разногласия, вся эта вековая вражда, противостояние — ни к чему хорошему нас не привели. Пора искать почву для сближения. Пока не поздно. Пока другие не опередили нас.
— Но… — Бисмарк на мгновение запнулся, подбирая слова, и выпалил то, что, видимо, вертелось у него на языке всю дорогу: — Почему мы не можем предложить союз и добрые отношения напрямую — императору Российской империи? Зачем эти сложности, эти… окольные пути через князя?
Фон Швелер и Кляйн переглянулись. В этом коротком обмене взглядами читалось всё: и снисхождение к молодости собеседника, и усталость от необходимости объяснять прописные истины.
— Почему? — переспросил посол и усмехнулся, но усмешка вышла не злой, скорее грустной. — Можем, конечно. Можем напрямую. Но тогда, Отто, во всей Европе поднимется такой вой, такое возмущение, что даже страшно представить. Франция завопит о предательстве, Англия начнёт плести интриги, Австрия ударится в истерику… Нас разорвут на куски, не дав сказать и слова. Политика, мой дорогой, делается не на балах и не на приёмах у монархов. Политика делается в тишине кабинетов, за закрытыми дверями, в разговорах с нужными людьми. Князь — один из таких людей. Может быть, самый важный сейчас.
Посол помолчал и добавил совсем тихо, почти шёпотом:
— Я очень надеюсь на вас, Отто. Не подведите.
Карета качнулась на ухабе, и где-то впереди, за поворотом, блеснули огни посольства. Бисмарк молчал, глядя в темноту за окном. Сердце его колотилось где-то у горла. Он ещё не знал, что этот разговор станет поворотным в его судьбе, но уже чувствовал: жизнь разделилась на «до» и «после».
  
Глава 15
 
Наше сближение с Бисмарком произошло естественным образом. Пара светских раутов, ничего не значащие беседы, обмен любезностями — достаточный фундамент для следующего шага. Я снял охотничий домик на два дня и пригласил Отто пострелять дичь. К самому процессу я равнодушен: не вижу смысла убивать живность ради забавы. Но Бисмарк, как выяснилось, оказался заядлым охотником. Мы настреляли зайцев, птицы и завалили небольшого кабана-подсвинка.
Его, однако, заметно смущали мои люди. Бойцы охраны, молчаливые, с тяжелыми, недобрыми взглядами, явно выбивались из картины идиллического отдыха.
— Ваше сиятельство, ваша охрана производит неизгладимое впечатление, — не выдержал Бисмарк. — Где вы отыскали таких головорезов? На Кавказе?
— Можно и так сказать, Отто. Надеюсь, охота вас не разочаровала?
— Всё превосходно, ваше сиятельство, — довольно улыбнулся он. Ужин из свежей дичи под хорошее вино сделал свое дело: Бисмарк расслабился, откинувшись в кресле.
Я выдержал паузу, давая ему насладиться моментом, и спросил в упор, но с улыбкой:
— А теперь, Отто, рассказывайте честно: что на самом деле заставляет вас столь увлеченно искать моего общества? Только не говорите, что причина исключительно в преклонении перед моими воинскими талантами и успехами по службе. Мы здесь одни, и можем быть откровенны.
Бисмарк слегка смутился, но глаз не отвел.
— А что, если это правда, ваше сиятельство? Трудно не восхищаться вами, особенно если сравнивать мою скромную службу с вашими свершениями.
— Полноте, Отто, не смущайтесь. Хотите, я сам расскажу, какое поручение вы получили от посла? Помимо, разумеется, приятных встреч и дружеских бесед.
— Буду весьма признателен, — настороженно, но с любопытством ответил он.
— Не могу утверждать наверняка, но суть, полагаю, такова. Вы, пользуясь моей некоторой симпатией, должны сблизиться со мной и мягко склонить к мысли, что у России нет в Европе друга надежнее, чем Прусское королевство. А я, в свою очередь, должен стать проводником этой идеи при императорском дворе. Все остальное — лишь производное от этой задачи.
Лицо Бисмарка омрачилось тенью разочарования.
  
— Неужели это настолько очевидно, ваше сиятельство?
— Не расстраивайтесь, мой друг. Я ни на секунду не сомневаюсь, что ваши дружеские чувства ко мне искренние. Надеюсь, я не ошибаюсь?
— Конечно, ваше сиятельство! Ни на минуту не сомневайтесь в моей искренности, — с жаром воскликнул Бисмарк.
— Вот и славно. Тогда примите это не как наставление, а как дружеский совет. Прежде чем добиваться чего-то от оппонента, подумайте, Отто: а что вы можете ему предложить? — Я посмотрел на него серьезно, без тени улыбки.