Шайтан Иван. Книга 11 (СИ)

— Благодарю за добрые вести, Макар. Ладно, отдыхай. Тебе постелили в комнате. Ефим, позови Карима.
Карим зашёл в комнату и склонился в поклоне:
— Звали, господин?
— Карим, завтра начнётся погрузка хлопка. Проследи за ней и получи товары, которые привезли для нас.
— Слушаюсь, господин.
Хозяйство Анвара разрослось. Помимо трёх казаков он выкупил тридцатилетнюю Пелагею, сухощавую крестьянку, и армянку Гаянэ двадцати восьми лет с большими грустными глазами. Обе не отличались красотой, но были крепки и выносливы. Они занялись готовкой и хозяйством. Постепенно оправившись от рабской участи, женщины стали улыбаться, разговаривать и ежедневно благодарить Бога за избавление.
  
Выздоровевший Ефим рассказал, что он из терских казаков и был захвачен в плен раненым. За попытку побега его избили и продали работорговцам за копейки. Как добрался до Александрии — помнил плохо. Олесь тем временем начал тренировать новичков: обучал ножевому бою и правилам охраны господина Анвара.
Как-то вечером Ефим в очередной раз с любовью рассматривал пистолет Олеся и с сожалением произнёс:
— Эх, мне бы такой пистоль! Слышь, Олесь, а чего вы с Матвеем к Анвару подались? Иль дома не сложилось? Чего тут обитаете?
— На кой-тебе это знание, Ефим? Будь доволен, что из рабства вышел. Глядишь, потом домой вернёшься. При службе. Накормлен, одет — исполняй службу справно, и все твои дела.
— Сдаётся мне, Олесь, что вы с Матвеем из пластунов. Уж больно повадки у вас ихние.
— А тебе откуда про пластунов ведомо, да ещё про их повадки? — настороженно спросил Олесь.
— Так я хотел в нашу терскую пластунскую сотню поступить на службу, да не успел. У меня там брательник двоюродный служит. Я многих там знаю. И сотника Веселова Ерёму — мы с одной станицы.
— Даже так, — с интересом посмотрел Олесь на Ефима. — Точно из Терских, — сделал он вывод. — Значит, так, Ефимка. Наша задача — охранять господина Анвара. Ибо он деньгу за службу платит, и с ним домой вертаться будем. Все приказы выполнять без слов и рассуждений. Остальное не твоя забота. Понял?
— Так чего не понять? Как скажешь, Олесь. Ты старшой.
— Вот и лады. А сейчас упал и отжался двадцать раз.
— Вот, ещё одно! Такое только у пластунов делают, я видал.
— Тьфу ты, балабол. Тридцать раз, — сплюнул Олесь, понимая, что опять прокололся.
Наутро Анвар и Макар отправились знакомиться с огромным александрийским рынком. Макар, словно ребёнок, с видимым удовольствием сновал между рядов: приценивался, ощупывал ткани и даже втягивал носом пряные ароматы специй.
— Славный рынок, всего в достатке, — довольно крякнул он. — Кое-что уже приметил, у нас бы такое на ура пошло. Да и моего товара, что привёз, здесь, кстати, нет.
— А что именно привёз? — поинтересовался Анвар.
— Командир подсказал. Я-то здешние запросы не знаю. Самовары прихватил, сотню штук. Всяких: от четвертных до солидных. Для пробы. Ну и мёду, мануфактуры, инструмента доброго: топоры, пилы, скобяной товар по мелочи.
— Лавку бы свою открыть, — задумчиво проговорил Анвар. — Оптом Хафизу сбагрить — оно, конечно, просто, но прибыль упустим изрядную.
— Чего тут думать? Лавка — дело верное. Раскрутимся, — поддержал его Макар, но на полуслове осекся и замолк.
Анвар, погружённый в коммерческие мысли, поднял взгляд и понял причину. Они вышли к невольничьим рядам. Макар, впервые в жизни видевший живой товар, замер, нахмурив брови, и тяжело смотрел на людей, выставленных напоказ.
— Не видал такого раньше, Макар? — тихо спросил Анвар.
— Не доводилось, — глухо отозвался тот.
Они медленно двинулись вдоль помостов. Анвар остановился у пленника со славянскими чертами лица, заросшего до такой степени, что и возраста не угадать.
— Ты кто? Русский? — обратился к нему Анвар.
— Абрамов Третьяк, — нехотя, с хрипотцой ответил невольник. — Торговый человек из Астрахани.
— Как же ты здесь очутился? — подал голос Макар.
— Доля такая. Шёл с товаром, налетели пираты. Товар пропал, меня — в ярмо.
— Давно маешься?
— Месяцев шесть, почитай, — вздохнул Третьяк так, что стало ясно: каждый день из этих шести был вечностью.
— Что угодно господам? — тут же подлетел продавец. — Отменный раб, молодой, сильный!
— Почём просишь? — спросил Анвар.
— Всего-то сто золотых.
— Сколь-ко? — глаза Макара полезли на лоб.
— Не горячись, Макар, — осадил его Анвар. — Запрос — не цена. Торг уместен.
— А умеешь что? — вполголоса спросил Макар у Третьяка.
— Грамоте разумею. И по-османски говорю.
— Торговля, значит, своя была?
— На восемь тысяч добра вёз. Кровных, своих. Долгов никому не оставил, и то ладно.
— Семья, выходит, есть?
— Нет, не женился. Семья — это мать с сестрой. Слышь, люди добрые… Черкните словечко родным: мол, жив их Третьяк, не сгинул. Матушка моя, Евдокия Абрамова, на Второй ремесленной в Астрахани живёт. Отца, царствие небесное, схоронили уже.
— Говоришь, по-османски разумеешь? — уточнил Анвар.
— Разумею. Не шибко гладко, но понимаю и говорю. Татарский знаю, они схожи.
— Эй, православные, — донесся тихий, полный отчаяния голос от соседнего пленника со шрамом на щеке, — и меня не обойдите взглядом.
— Ты чей будешь?
— Аглай я, из Казани. По-татарски и по-османски ведаю. — Он перешел на шёпот: — Только нрав у меня дурной. Чую, либо прибьют меня тут, либо на галеры сплавят. Месяц уже тут гнию.
— А делать что обучен?
— А что прикажете, то и сработаю. Клянусь жизнью: выручите — вашим буду навек. Сирота я, мне терять нечего, кроме цепей этих. — Аглай сверкнул глазами в сторону толстого охранника. — Вон того борова, если что, хоть удавлю напоследок.
К ним, потирая руки, уже спешил обратно торговец, закончивший дела с другим покупателем:
— Ну как, уважаемые, надумали?
— Товар может и неплохой, да больно хлопотный. Вон на того рожу взглянешь — и дурно делается, одно слово — висельник. Триста франков бумажных за двоих.
— Нет, господин. Восемьдесят золотых — крайняя цена, — твёрдо сказал торговец.
— И ты, и я знаем: ты не продашь их и за двадцать золотых. У тебя же заберут рабов на галеры и дадут по четыре монеты за голову. А триста бумажных — даже по курсу один к четырём это почти сто золотых.
Торговец задумался.
— Нет! — отрезал он, но тут же замялся: — Хотя подождите… Я спрошу у хозяина.
Он удалился, оставив Анвара с Макаром.
Третьяк и Аглай замерли в напряжённом ожидании.
— Пятьсот франков бумагой, и рабы ваши. — Заявил он. Ударили по рукам.
— Олесь присмотри за ними.
— Думаешь использовать в деле? — спросил Макар Анвара когда они сидели после ужина.
— С Третьяком понятно, а вот Аглай.
В комнату вошли отмытые и обихоженные Третьяк с Аглаем. В простых шароварах и рубахах.
— С тобой, Третьяк, всё понятно. Позже скажу тебе, каким делом заниматься будешь. Иди. Когда Третьяк вышел, Анвар посмотрел на Аглая.
— Теперь, Аглай, расскажи мне всё о себе, без утайки, как на духу. От этого зависит, какое дело тебе доверить. Или поедешь в Россию с Макаром Ивановичем.
История жизни Аглая была проста и незатейлива. Сирота казанская. Родителей не знает, рос у тётки. В семь лет сбежал от неё и бродяжничал. Прибился к воровской шайке и перебивался как мог. И голодал, и бедствовал, пока не подрос. В четырнадцать не сошёлся характерами с главарем. Лицо Аглая исказила злая гримаса.
— Измывался сильно надо мной. — Прошептал Аглай. — В общем, зарезал я его ночью и сбежал. Это от него на память. — Указал он на шрам. Пристал к плотогонам. Пять лет с ними по Волге плавал, а потом потянуло меня в дальние края. Нанялся матросом на фелюгу, а потом пересел на малую шхуну. Как-то захватили османскую фелюгу. Ну и сбросились с дружками, выкупили её. Отремонтировали и ходили на моей «Ласточке». Год назад нарвались на османа, а он не один оказался, ещё два судна османских подошли. Сбили нам мачты, ну и взяли в оборот. Из двадцати четырёх человек команды шесть человек осталось, взяли в плен и продали на Кафре. Ну и помотался, пока в Александрию попал. Я хороший моряк, господин Анвар. Всё побережье знаю. Пути контрабандистов и иные тропки знаю. В торговом деле контрабанда хорошее подспорье. Верьте мне, господин Анвар.