Шайтан Иван. Книга 11 (СИ)

— Мы проиграли. Мухарби и Анзор пали шахидами. Нас осталось меньше шести сотен, и много раненых.
Слова упали в тишину, как камни в глубокий колодец. Старики молчали, лишь руки их, лежавшие на посохах, слегка подрагивали выдавая напряжение.
— Как это случилось? — наконец выдохнул Алим-бек. — Мухарби не проигрывал битв.
— Уважаемый, это были не те русские, с которыми мы бились раньше. — Хазрет поднял глаза, в которых горела злость пополам с уважением. — Их называют выкормышами Шайтан Ивана. Они носят иную одежду, их ружья стреляют как молнии — три выстрела на наш один. А еще у них есть ручные бомбометы. Еще до того, как мы сошлись в сабельной рубке, они осыпали нас мелкими бомбами. Передняя шеренга полегла, даже не доскакав до укреплений.
  
Старейшины переглянулись.
— Но мы не сломлены! — Хазрет шагнул вперед, сжимая кулаки. — Мы пригнали триста лошадей павших. К завтрашнему дню соберем тысячу воинов и ударим снова!
— Нет, — голос Алим-бека, некогда гремевший на весь аул, теперь звучал тихо, но твердо. — Ты не слышишь себя, Хазрет? Ты говоришь о них как о равных нам. Таких врагов не берут числом. Если русские придут к Гунчару, мы должны встретить их стенами, а не грудью. Где Нарби?
Хазрет опустил голову.
— Он уехал к ним. За телом отца.
Алим-бек медленно поднялся, опираясь на посох. Лицо его посерело.
— Единственный сын Мухарби — в руках у русских? Ты понимаешь, что натворил, несчастный? Теперь они потребуют выкуп. Или обменяют его на наши головы.
— Я пытался его остановить, уважаемый… — прошептал Хазрет.
— Поздно. — Алим-бек отвернулся к окну, за которым сгущались сумерки. — Теперь остается только ждать.
— Я послал лазутчиков чтобы следить за русским.
— Хоть что-то сделал умное. — Сухо отрезал Алим бек.
Бойцы молча разбирали павших, стаскивая трофеи в кучи. В стороне уже зияла свежая яма — братская могила для пластунов. Их легло сегодня немало. Андрей приказал отойти от места боя на полверсты, подальше от запаха крови и смерти.
Командиры собрались у штабного фургона. Не было только сотника четвертой сотни первого батальона — он остался на поле навсегда. И хорунжего второй сотни тоже не досчитались.
Андрей слушал доклады, и с каждым словом лицо его каменело.
— Сто пять убитых. Шестьдесят семь раненых, из них десять тяжелых.
Четверть бригады. Никогда прежде они не теряли столько. Цифры жгли сознание, но Андрей загнал боль глубоко внутрь — командир не имеет права раскисать при подчиненных. Командиры понимали это и молчали, глядя в землю. Граф Муравин, командир второй сотни, сидел, перевязанный, бледный, но держался.
— Лошадей захватили около двухсот, — тихо доложил Костя.
— Черкесов насчитали пятьсот девяносто три. Проводник говорит, среди них сам Мухарби, но точно не знает, — добавил Саня Малой. — Оружия много, и холодного, и огнестрела.
Андрей поднял голову, обвел всех тяжелым взглядом:
— Ладно. Причитаниями делу не поможешь. Наших хороним с почестями. Черкесов сложить отдельно, без глумления. Михаил, собери две конные сотни, посади на трофейных лошадей. Пойдете в арьергарде. Завтра на рассвете выступаем к перевалу, пока черкесы в себя не пришли. Думаю, им сегодня хватило.
— Командир, — подошел вестовой. — Там черкесы приехали. Пятеро. К тебе просятся.
Андрей удивленно вскинул бровь:
— Зови.
Пятеро горцев подошли в ним. Четверо — опытные, бородатые воины, с руками, привыкшими к оружию. Пятый — мальчишка. Лет шестнадцати, с едва пробивающимся пушком на щеках. Но глаза смотрели твердо, без страха.
— Я Нарби, сын Мухарби. — Голос юноши дрогнул, но он выдержал паузу. — Приехал за телом отца. Отдай. — Это прозвучало не как просьба, скорее как требование.
Четверо воинов за его спиной напряглись, ладони легли на рукояти кинжалов.
Андрей смотрел на мальчишку долго, изучающе. Потом неожиданно произнес:
— Ассалям алейкум, Нарби, сын Мухарби. Уважающий себя воин приветствует достойного противника, даже если тот пал.
Нарби опешил. Такого ответа он не ждал.
— Ва… ваалейкум ассалям, — выдохнул он, сбитый с толку.
— Вы храбро сражались сегодня. — Андрей говорил спокойно, будто обсуждал погоду. — Я разрешу забрать отца. Но ты окажешь мне услугу.
Нарби молчал, глядя исподлобья.
— Я князь Долгорукий. Ты знаешь, что означает моя фамилия?
Азамат неторопливо перевел. Нарби коротко мотнул головой.
— Длинные руки. Запомни это имя. — Андрей подался вперед, и голос его упал до жесткого, чеканного шепота: — Мы похороним здесь своих воинов. Если я узнаю, что вы тронули их могилы, я приду. Сотру ваше селение с лица земли. Вырежу всех — от стариков до младенцев. Аллах свидетель моим словам. Ты понял меня, Нарби?
Юноша побледнел, но взгляда не отвел.
— Я понял, князь Длинные Руки.
Воины позади него выдохнули — почти незаметно, но напряжение, давящее на плечи, спало.
— Иди, Нарби, делай своё дело. Если захочешь забрать ещё кого-то, я не против. Мы не будем хоронить ваших убитых — похороните своих позже.
Байсар пришёл навестить друга.
— Как ты, Стёпа?
— Да ничего, жить буду. Доктор сказал: кость не задета. Вытащил пулю, рану почистил. Болит, зараза, — Степан поморщился. — Наших много погибло?
— Много. Командир четвёртой сотни убит, ещё кто-то. Всего около двух сотен вместе с ранеными. — Байсар вздохнул.
— Ещё трое тяжёлых сегодня померли. — Добавил Стёпа.
Помолчали.
— Я тут хабар немного собрал, — сменил тему Байсар. — Три кинжала коротких, братишкам подарим. И шашку тебе забрал. К парадке.
— Спасибо тебе, брат, — Степан хотел ещё что-то сказать, но голос дрогнул.
— Не надо, — Байсар положил руку ему на плечо. — Спасибо скажем, что ты живой и я живой. Черкесы — хорошие воины, но и мы им хорошо дали. С ними мало кто мог на равных биться. Отец рассказывал, как они набеги на нас делали. Тогда мой дед от ран умер. Акинцы — народ мирный, воевать не любят. Оттого и не хотим стать непримиримыми. А горные чеченцы и ингуши считают нас предателями, что мы под руку русского царя пошли. Я присягу принял, пластуном стал. Разве я предатель, Стёпа?
— Нет, конечно. Мы охраняем спокойствие — и наших станиц, и ваших селений. Значит, мы хорошие. Ты же присягу на Коране у муллы принимал?
— Да.
— Значит, ты не вероотступник.
Байсар сбегал за ужином и принёс два котелка с густым наваристым супом. Мяса давали — сколько хочешь.
— Давай кушать, — Байсар заботливо устроил раненую ногу Степана поудобнее. — Тебе надо много мяса есть, чтобы поправиться.
Степан достал флягу, забулькал ею.
— Слышь, Байсар, давай выпей со мной «обезбола» — для аппетита.
— А мне разве можно? — Байсар с сомнением покосился на флягу. — Это же как вино.
— Ты что, брат! Какое вино? Мне старшина дал, чтоб я боли меньше чувствовал.
— Но, у меня ничего не болит!
— Слушай, брат, это лекарство. Его можно всем. Только сильно много нельзя — сознание потеряешь. А если в меру, как доктор велел, то только польза.
— Ну если так… тогда давай.
Они выпили и оба, выпучив глаза, поперхнулись. Отдышавшись, Байсар выдохнул:
— Это точно не вино, — и тут же выдал себя с головой.
— Значит, пробовал вина? — ухмыльнулся Степан.
Оба рассмеялись и часто застучали ложками.
Джоба. Селение у начала дороги на перевал.
Агдаш вернулся с остатками отряда. Из семи десятков уцелело тридцать восемь воинов. Русские сражались умело — и победили. Агдаша душила злость: досада и жгучее желание отомстить смешались в нём в тугой, горячий ком.
  
План его был прост: собрать воинов из соседнего селения и завалить часть дороги, чтобы задержать русских. Девяносто сабель, что он уже собрал, вполне хватит.
Старейшина, сидевший напротив, прервал затянувшееся молчание.