Чужие. Променявший на чужих детей (СИ)

Я молчу. В голове шумит. Полтора года. Он свободен полтора года. А я...
— Почему он сам не сказал? — спрашиваю я хрипло. — Почему прислал вас?
— Потому что он боится, — Зарема встает, собирает чашки. — Боится, что ты пошлешь его, не дослушав. А меня ты послушаешь. Я для тебя не враг, Сумая. Я всегда была тебе как мать.
Она подходит ко мне, кладет руку на плечо.
— Дай ему шанс, дочка. Не ради него — ради Анисы. И ради себя. Я же вижу, как ты на него смотрела все эти годы. Ты его не разлюбила. Ты просто боялась снова обжечься.
  
Я поднимаю на нее глаза.
— А если это снова ложь?
— Это не ложь, — в дверях кухни раздается тихий голос.
Я оборачиваюсь.
В проеме стоит Ахмед.
На нем та же куртка, что была в отеле, волосы влажные от дождя, в руках — какой-то конверт. Он смотрит на меня, и в его глазах — такая боль, что у меня сжимается сердце.
— Прости, — говорит он тихо. — Я не хотел врываться. Мама попросила подождать в машине, но я не выдержал. Сумая... прочти это.
Он протягивает мне конверт. Я беру дрожащими руками, открываю. Внутри — документы. Решение суда о разводе. Датированное полутора годами назад. Справка об уголовном деле против Аслана. Показания Лейлы. И письмо.
Его письмо. Написанное от руки.
«Сумая, если ты это читаешь — значит, мама меня не послушала и все тебе рассказала. Или я сам набрался смелости отдать тебе эти бумаги. Я не прошу прощения за то, что случилось. Я прошу тебя только об одном: поверь, что я никогда не хотел тебя предавать. Ты и Аниса — единственное, что у меня есть по-настоящему. Все остальное — пыль.
Я ждал три года, чтобы сказать тебе это. Я буду ждать еще столько, сколько понадобится. Если не захочешь меня видеть — я пойму. Но позволь мне хотя бы издалека знать, что моя дочь счастлива.
Прости меня за все. Ахмед».
Я дочитываю и поднимаю глаза. Зарема тихо выходит из кухни, исчезает в прихожей. Слышно, как щелкает входная дверь — она ушла.
Мы остаемся вдвоем. Ахмед стоит в проеме, не решаясь подойти. Я сжимаю его письмо в руке.
— Полтора года, — говорю я тихо. — Ты свободен полтора года и молчал?
— Я думал, ты ненавидишь меня, — его голос срывается. — Думал, что если появлюсь, только сделаю больнее.
— А сейчас? — я подхожу ближе. — Сейчас ты решил, что больнее не будет?
— Сейчас я понял, что не могу дышать без вас. — Он делает шаг навстречу. — Сумая, я...
— Тсс, — я прикладываю палец к своим губам. — Аниса спит.
Он замирает. Смотрит на меня, не дыша. А я смотрю на него — на этого сильного, властного мужчину, который стоит передо мной такой растерянный и такой родной.
— Ты правда ни в чем не виноват? — шепчу я.
— Я виноват в том, что не нашел способа сказать тебе правду раньше, — отвечает он. — В остальном — нет.
Я молчу. Секунда. Две. Три.
А потом я делаю то, чего не планировала. То, от чего три года себя отучала. Я кладу голову ему на грудь и чувствую, как сильно бьется его сердце.
— Я тоже не могла дышать, — шепчу я в его рубашку. — Три года не могла дышать.
Его руки обнимают меня, осторожно, словно я стеклянная. А потом крепче, крепче, и я чувствую, как он целует мои волосы.
— Прости меня, — говорит он снова. — Прости, что не уберег.
— Мы оба не уберегли, — я поднимаю голову. — Мы оба дураки.
В этот момент из детской доносится шорох. Мы замираем. А потом слышим тоненький сонный голос:
— Мама?
Ахмед напрягается всем телом. Я чувствую, как он задерживает дыхание.
Я беру его за руку.
— Идем, — шепчу я. — Идем знакомиться со своей дочерью.
Мы идем в детскую. Два шага по коридору — целая вечность. У двери он останавливается.
— Я боюсь, — признается он тихо. — Вдруг она не захочет?
— Захочет, — я сжимаю его ладонь. — Она спрашивала о тебе вчера. Сказала, что у всех в садике есть папа, а у нее нет.
У него дергается щека. Он сглатывает.
Мы входим. Аниса сидит в кроватке, трет глаза кулачками. Увидев меня, тянет руки:
— Мама, пи-пить.
А потом замечает его. Замирает. Смотрит большими карими глазами (его глазами) на высокого мужчину, который стоит рядом со мной.
— Это кто? — спрашивает она.
Я присаживаюсь на корточки рядом с кроваткой. Ахмед опускается рядом.
— Аниса, — говорю я тихо. — Помнишь, ты спрашивала про папу? Это он. Это твой папа.
Девочка смотрит на него долго-долго. Потом переводит взгляд на меня. Потом снова на него.
— Папа? — переспрашивает она.
— Да, — голос Ахмеда сел совсем. — Я твой папа, Аниса.
Она молчит. Мы замираем.
А потом она протягивает ему руку.
— А у тебя мишка есть? — спрашивает она серьезно.
Я чувствую, как Ахмед выдыхает. Весь. Сразу. Он берет ее маленькую ладошку в свою огромную руку и улыбается. Впервые за три года я вижу его настоящую улыбку.
— Нет, мишку я не взял, — говорит он. — Но я принес кое-что другое. Хочешь, покажу завтра?
— А ты завтра придешь? — в ее голосе надежда.
Ахмед смотрит на меня. Я киваю.
— Приду, — обещает он. — Обязательно приду.
Аниса удовлетворенно кивает и отпускает его руку.
— Тогда давай завтра, — зевает она. — А сейчас я спать хочу. Мама, дай пи-пить.
Я подаю ей бутылочку. Она пьет, закрывает глаза и через минуту снова спит.
Мы выходим на цыпочках. В прихожей Ахмед прижимает меня к себе.
— Спасибо, — шепчет он. — Спасибо, что не прогнала.
— Я еще могу передумать, — предупреждаю я.
— Знаю, — он улыбается. — Но теперь я не отступлю.
Он уходит. А я стою у окна и смотрю, как его машина отъезжает от подъезда. Дождь кончился. В разрывах туч видно звезды.
Я трогаю цепочку на шее. Кольцо все там же. Но теперь я знаю, почему я его носила.
Я ждала.
  
Глава 3
 
Я не помню, когда в последний раз просыпалась с таким странным чувством в груди.
Оно похоже на щекотку. Или на солнечный зайчик, который пробрался в сердце и никак не хочет уходить. Я лежу с открытыми глазами, смотрю в потолок и улыбаюсь. Сама себе. Как дурочка.
Аниса еще спит. Вчера она так и не пришла ко мне — уснула после ночного пробуждения мгновенно и проспала до утра. А я ворочалась до трех, прокручивая в голове события вечера. Его лицо в дверях детской. Его дрожащие руки. Его голос, когда он сказал: «Я твой папа».
Интересно, что она запомнит? Этот момент или вообще ничего? В четыре года дети часто забывают. Но почему-то мне кажется, что этот миг останется с ней навсегда. Так же, как со мной остался миг, когда он впервые взял ее на руки в роддоме.
Звонок телефона взрывает утреннюю тишину. Я хватаю трубку, чтобы не разбудить дочь.
— Слушаю.
— Сумая, это Зарема, — голос свекрови звучит взволнованно. — Дочка, прости ради бога, что так рано. Ахмед у тебя?
Я сажусь на кровати.
— Нет. А что случилось?
— Он с ночи не приехал, — в голосе Заремы паника. — Ушел от тебя и пропал. Я звонила — телефон отключен. В гостинице сказали, что он не ночевал. Сумая, я боюсь. Вдруг что-то случилось?
У меня холодеет внутри. Вчера он уехал около одиннадцати. Сказал, что поедет в гостиницу. Куда он мог деться?
— Я сейчас позвоню, — говорю я. — И перезвоню вам.
Кладу трубку и набираю его номер. Действительно отключен. Потом еще раз. Еще. Тишина.
Глупая тревога разрастается в груди. Я встаю, хожу по комнате, пытаюсь мыслить логично. Может, просто разрядился телефон? Может, он поехал к кому-то? Но у него в Москве никого, кроме нас. Зарема приехала только вчера, они остановились в разных отелях (Ахмед в «Национале», Зарема в какой-то гостинице попроще, он настоял, чтобы мать была рядом, но жила отдельно).
  
Звонок в дверь заставляет меня вздрогнуть. Я лечу открывать, надеясь увидеть его.
На пороге стоит курьер. С огромным букетом белых роз и пакетом.
— Сумая? Распишитесь.
Я машинально расписываюсь, забираю цветы и пакет. В пакете — огромный плюшевый мишка. Почти с Анису ростом. Шоколадного цвета, с глазами-пуговицами и красным бантом на шее.