Чужие. Променявший на чужих детей (СИ)

— Спасибо, бабушка.
— Не за что. Спасибо тебе, что Ахмеда спасла. Что детей родила. Что род наш продолжаешь.
Я молчу, потому что на глаза наворачиваются слезы.
— Не плачь, — она гладит меня по голове. — Все хорошо. Все так, как должно быть.
Вечером мы сидим во дворе. Бабушка Зухра рассказывает детям сказки — про горы, про джигитов, про орлов. Они слушают, затаив дыхание. Даже Руслан замирает, хотя вряд ли понимает слова.
  
— А почему орел всегда побеждает? — спрашивает Аниса.
— Потому что он сильный и смелый, — отвечает бабушка. — Как твой папа.
— А я?
— Ты как орлица. Тоже сильная. Будешь братьев и сестер защищать.
— Буду, — обещает Аниса.
Поздно ночью, когда все спят, я выхожу во двор. Звезды яркие-яркие, горы чернеют на горизонте. Ахмед стоит у ограды, курит.
— Не спится?
— Не могу, — отвечает он. — Слишком красиво.
Я подхожу, обнимаю его со спины.
— О чем думаешь?
— О жизни, — он тушит сигарету. — О том, как быстро все меняется. Еще пять лет назад я был один. А теперь — у меня ты, трое детей, дом, семья.
— Жалеешь?
— Что ты? — он поворачивается. — Я счастлив. Я просто не могу поверить, что это все мое.
— Наше, — поправляю я.
— Наше, — соглашается он.
Мы стоим обнявшись, глядя на звезды. Где-то в доме спят наши дети. Рядом — бабушка Зухра, хранительница рода. И я чувствую себя частью чего-то большого, вечного, настоящего.
— Сумая, — говорит Ахмед. — Я люблю тебя.
— И я тебя, — отвечаю я. — Очень.
Мы обнимаемся под звездами, и мне кажется, что горы улыбаются нам.
  
Глава 21
 
Бабушка Зухра уходит тихо.
Как и жила — без шума, без жалоб, без лишних слов. Просто однажды утром Ахмед заходит в ее комнату и понимает, что она не проснется.
Я слышу его крик из двора.
— Бабушка!
Мы все бежим в дом. Ахмед стоит на коленях у кровати, держит ее руку. Бабушка Зухра лежит с закрытыми глазами, и на лице у нее такое спокойное выражение, будто она просто уснула.
— Ахмед... — я подхожу, кладу руку ему на плечо.
Он поднимает на меня глаза. В них — слезы.
— Она ушла, — шепчет он. — Ночью. Во сне.
Я прижимаю его к себе. Он вздрагивает, но не плачет. Только дышит тяжело, с хрипом.
— Она была старенькая, — говорю я тихо. — Она хотела увидеть Зарему. Увидела. И ушла спокойно.
— Я знаю, — голос его срывается. — Но все равно...
— Все равно больно. Я понимаю.
Аниса стоит в дверях, сжимая руку Руслана. Она уже достаточно взрослая, чтобы понимать, что случилось.
— Бабушка Зухра умерла? — спрашивает она шепотом.
— Да, солнышко, — отвечаю я. — Умерла.
— Она теперь на небе?
— На небе. С ангелами.
— Ей там хорошо?
— Хорошо, — обещаю я. — Ей там хорошо.
Аниса подходит к Ахмеду, обнимает его за ногу.
— Папа, не плачь, — говорит она. — Бабушка сказала, что орлы не плачут.
Ахмед смотрит на нее, и по лицу его текут слезы.
— Орлы не плачут, — повторяет он. — Но они умеют грустить.
— Тогда грусти, — разрешает Аниса. — Но недолго. А то бабушка будет ругаться.
Мы невольно улыбаемся сквозь слезы. Даже в такой момент Аниса умудряется сказать что-то, что разряжает обстановку.
Похороны проходят по мусульманским обычаям. Ахмед все организует сам — молча, сосредоточенно, без лишних слов. Я помогаю чем могу, но в основном занимаюсь детьми, чтобы не мешаться.
Приезжает вся родня. Аул, почти заброшенный, на один день оживает. Люди приезжают из Грозного, из соседних сел, даже из Москвы кто-то прилетел. Бабушку Зухру все знали и уважали.
— Она последняя из старших, — говорит мне какая-то пожилая женщина. — Теперь вы, молодые, за старших.
— Мы постараемся, — отвечаю я.
Хоронят ее на кладбище за аулом, на склоне горы. Место красивое — оттуда видно всю долину, реку, дальние вершины. Ахмед сам выбирал.
— Она здесь будет смотреть на горы, — говорит он. — Как при жизни.
Когда гроб опускают в землю, я зажимаю рот рукой, чтобы не закричать. Ахмед стоит рядом, бледный, но держится. Аниса и Руслан остались в доме с соседкой — маленьким нельзя на кладбище.
После похорон устраивают поминки. Столы накрывают во дворе, люди едят, пьют чай, вспоминают бабушку Зухру. Кто-то рассказывает истории из ее молодости, кто-то плачет, кто-то смеется сквозь слезы.
— Она была сильная, — говорит один из стариков. — В войну одна троих детей вытащила. Мужа убили, а она — выжила.
— А как она пекла хлеб! — вспоминает женщина. — Лучше всех в ауле.
— И лечила. Травы собирала, заговоры знала. К ней со всего района ездили.
Я слушаю эти рассказы и понимаю, что бабушка Зухра была не просто старой женщиной. Она была хранительницей. Знаний, традиций, памяти рода.
Вечером, когда гости разъезжаются, мы остаемся в доме одни. Зарема спит в кроватке, Аниса и Руслан уже уложены. Мы с Ахмедом сидим на крыльце, глядя на горы.
— Ты как? — спрашиваю я.
— Нормально, — отвечает он. — Держусь.
— Если хочешь поговорить — я рядом.
— Знаю. — Он берет мою руку. — Спасибо тебе.
— За что?
— За то, что была с ней. За то, что привезла Зарему. Она очень хотела увидеть правнучку. Увидела — и ушла.
— Ты думаешь, поэтому?
— Я знаю. Она говорила мне вчера. "Дождалась, — сказала. — Теперь можно и к Аллаху".
У меня сжимается сердце.
— Она была готова?
— Готова. Она вообще ко всему была готова. Сильная.
Мы молчим. Горы темнеют на фоне закатного неба. Где-то вдалеке воет шакал.
— Ахмед, — говорю я. — А что теперь с домом? Он останется?
— Останется, — кивает он. — Я буду приезжать. С детьми. Это наше родовое гнездо.
— Хорошо.
— Ты не против?
— Нет. Я хочу, чтобы дети знали свои корни.
— Спасибо.
Мы сидим долго, до темноты. Потом идем спать.
Ночью мне снится бабушка Зухра. Она молодая, красивая, в длинном платье, с распущенными волосами. Стоит на горе и машет мне рукой.
— Живи, внучка, — говорит она. — Живи и радуйся. Я буду смотреть на вас.
Я просыпаюсь со слезами на глазах. Рядом сопит Ахмед, в кроватке посапывает Зарема. Все хорошо.
Через три дня мы возвращаемся в Грозный.
Дорога кажется длиннее, чем обычно. Может, потому что устали, а может, потому что в машине непривычно тихо. Аниса дремлет, Руслан смотрит в окно, Зарема спит.
— Ахмед, — говорю я. — А ты не хочешь переехать сюда? В аул?
Он смотрит на меня удивленно.
— Ты серьезно?
— Не знаю. Просто спросила.
— Я думал об этом, — признается он. — Но дети должны расти в городе. Школа, больница, секции. А сюда будем приезжать. На каникулы, на праздники.
— Правильно, — соглашаюсь я.
— А ты бы хотела жить здесь?
— Я бы хотела, чтобы мы были вместе. Где — неважно.
— Мы и так вместе, — он берет мою руку. — Всегда.
Дома нас встречают Зарема и мама. Зарема обнимает сына, гладит по голове.
— Крепись, сынок, — говорит она. — Она хорошая была.
— Знаю, мама.
— Теперь она с дедом. Вместе.
Ахмед кивает, но я вижу, как дрожит его губа. Он сдерживается из последних сил.
— Идите отдыхайте, — командует Зарема. — Я детей заберу.
Мы идем в спальню. Ахмед ложится на кровать, закрывает глаза. Я ложусь рядом, обнимаю его.
— Ты можешь плакать, — шепчу я. — Здесь никто не видит.
— Не могу, — голос его срывается. — Если начну — не остановлюсь.
— Остановишься. Я помогу.
Он молчит долго. Потом вдруг вздрагивает, и по щеке течет слеза. Потом еще одна. И еще.
Я прижимаю его к себе, глажу по голове, как ребенка. Он плачет — тихо, почти беззвучно, но всем телом.
— Прости, — шепчет он. — Я не должен...
— Не извиняйся. Ты человек. Ты имеешь право.
  
— Она одна меня растила почти, — говорит он сквозь слезы. — Отец умер рано, мама работала. А бабушка Зухра была рядом. Всегда.