Чужие. Променявший на чужих детей (СИ)

— Он хороший, мама.
— Хороший, — соглашается она. — Только упрямый, как сто ишаков.
— Это я в нем и люблю, — смеюсь я.
На третьей неделе начинается токсикоз.
Не просто утренняя тошнота, а полноценный кошмар. Меня выворачивает наизнанку от любого запаха. От еды, от духов, от цветов. Я не могу есть, не могу пить, не могу даже смотреть на холодильник.
Ахмед в панике.
  
— Сумая, поешь хоть что-нибудь, — умоляет он, стоя надо мной с тарелкой бульона. — Ну хотя бы ложечку.
— Не могу, — мычу я, зажимая рот. — Убери.
— Может, врача вызвать?
— Ахмед, это нормально. У всех так бывает.
— У всех — не ты, — возражает он. — Ты моя жена. Ты не должна страдать.
Зарема приходит на помощь. Она выносит из кухни все пахнущее, открывает окна, приносит мне мятный чай с лимоном.
— Попей, дочка, — говорит она. — Мята успокаивает.
Я пью, и мне действительно становится легче.
— Спасибо, — шепчу я.
— Глупая, — она гладит меня по голове. — Я троих родила. Знаю, что делать.
С тех пор Зарема берет шефство над моим питанием. Она готовит только то, что я могу есть, в проветренной кухне, без резких запахов. Носит мне еду в комнату, уговаривает, угождает.
— Ты как мать родная, — говорю я ей однажды.
— Я и есть мать, — отвечает она. — Твоя тоже. Теперь две мамы — везет тебе.
— Везет, — соглашаюсь я.
К концу первого месяца токсикоз потихоньку отступает. Я снова могу есть, пить, нормально жить. Ахмед выдыхает.
— Я так больше не могу, — признается он. — Смотреть, как ты мучаешься — это пытка.
— А я, думаешь, не мучаюсь? — улыбаюсь я. — Но теперь все хорошо. Честно.
— Точно?
— Точно, — я беру его руку и кладу на живот. — Не переживай, всё хорошо.
Он замирает. Водит ладонью по едва заметному бугорку.
— Там наш ребенок, — шепчет он. — Наш. У меня до сих пор не укладывается в голове.
— Привыкай, — смеюсь я. — Их может быть много.
— Пусть, — соглашается он. — Сколько Аллах даст, столько и будет.
На шестой неделе мы едем на первое УЗИ.
Я волнуюсь ужасно. Вдруг что-то не так? Вдруг с малышом проблема? Ахмед держит меня за руку всю дорогу и молчит. Тоже волнуется.
В кабинете врача я ложусь на кушетку, Ахмед садится рядом, не выпуская моей ладони. Врач наносит гель на живот, водит датчиком.
— Вот, — говорит она. — Смотрите.
На экране появляется маленькая точка. Потянется, увеличивается, и я вижу — крошечное сердечко бьется. Быстро-быстро, как у птички.
— Слышите? — врач включает звук. Ту-ту-ту-ту — ритмично, живо, настояще.
Ахмед задерживает дыхание. Я смотрю на него и вижу, как по щеке течет слеза.
— Это... это оно? — шепчет он.
— Оно, — улыбается врач. — Сердцебиение отличное. Ребенок развивается нормально. Поздравляю.
Мы выходим из кабинета ошалевшие. На улице Ахмед останавливается, прижимает меня к себе и плачет. В голос, не стесняясь.
— Ты чего? — шепчу я, гладя его по спине.
— Я не знаю, — всхлипывает он. — Просто... я никогда не думал, что буду это чувствовать. Что увижу. Что услышу.
— Глупый, — я целую его мокрые щеки. — У нас еще много будет. Много.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Вечером мы сидим всей семьей за ужином. Аниса рассказывает про свои новые игрушки, Зарема — про соседские новости, мама — про Москву. Я слушаю их вполуха, положив руку на живот, и чувствую, как внутри меня бьется маленькое сердечко.
Ахмед смотрит на меня через стол и улыбается. Той самой улыбкой, от которой у меня до сих пор подкашиваются колени.
— Сумая, — говорит он. — Я хочу тебя кое о чем попросить.
— О чем?
— Давай съездим в горы. На пару дней. Пока ты еще можешь путешествовать. Покажу тебе места, где я вырос.
— А Аниса?
— Аниса с бабушками останется, — подмигивает Зарема. — Мы присмотрим.
— Да, мама, — встревает Аниса. — Ты езжай. А мне тут хорошо.
Я смотрю на них и чувствую, как сердце переполняется любовью.
— Хорошо, — говорю я. — Едем.
Ночью, лежа в постели, я долго не могу уснуть. Смотрю на спящего Ахмеда, на его расслабленное лицо, на руку, которую он положил мне на живот даже во сне.
— Спасибо, — шепчу я в темноту. — Спасибо за все.
И мне кажется, что где-то там, высоко в горах, кто-то слышит меня и улыбается.
  
Глава 12
 
Мы выезжаем на рассвете.
Ахмед сказал, что в горы нужно ехать рано, чтобы застать тот самый момент, когда солнце встает из-за вершин. Я сонная, закутанная в плед, сижу на пассажирском сиденье и смотрю, как просыпается город.
Грозный медленно оживает. Зажигаются огни в окнах, выходят первые прохожие, открываются лавки. Мы выезжаем на трассу, и дома сменяются полями, потом предгорьями, потом настоящими горами.
— Красиво, — шепчу я, глядя на серпантин, уходящий вверх.
— Подожди, — улыбается Ахмед. — Дальше будет еще красивее.
Он ведет машину уверенно, легко, словно всю жизнь только этим и занимался. Я смотрю на его руки на руле — сильные, спокойные — и думаю о том, как мне повезло.
— О чем задумалась? — спрашивает он, заметив мой взгляд.
— О тебе, — честно отвечаю я. — О нас. О том, как странно все сложилось.
— Странно?
— Ну, мы могли бы жить вместе все эти годы. Если бы не Аслан, если бы не его интриги... Мы бы не потеряли три года.
— Могли бы, — соглашается он. — А могли бы и развестись через пять лет. Кто знает? Может, эти три года разлуки были нам нужны, чтобы понять, что мы действительно друг без друга не можем.
— Ты так думаешь?
— Я знаю, — он берет мою руку, целует пальцы. — Я три года без тебя — как в аду жил. И понял одно: ты моя судьба. Без вариантов.
— Я тоже поняла, — шепчу я. — Только позже.
— Главное, что поняла.
Мы въезжаем в ущелье. Дорога становится уже, с одной стороны — скала, с другой — обрыв. Внизу шумит река, горная, быстрая, с ледяной водой.
— Страшно? — спрашивает Ахмед, видя, как я вцепилась в сиденье.
— Немного.
— Не бойся. Я здесь каждый камень знаю. Мы тут с Русланом в детстве лазали.
— Лазали? По скалам?
— Ага, — он усмехается. — Мама ругалась страшно. А мы все равно лазали. Мальчишки есть мальчишки.
Я смотрю на скалы и представляю его маленьким, шустрым, карабкающимся по камням. Улыбаюсь.
— Ты счастливым был в детстве?
— Да, — кивает он. — Тяжело было, бедно, но счастливо. Отец работал с утра до ночи, мама по дому, я с братьями. Но вечерами собирались все вместе, ели, разговаривали... Это было счастье.
— А потом?
— Потом отец умер, — голос его становится тише. — Я старший остался. Пришлось взрослеть быстро.
— Прости, — я сжимаю его руку.
— Ничего, — он улыбается. — Все к лучшему. Если бы не это, я бы бизнес не начал. Не стал бы тем, кто я есть. И тебя бы не встретил.
Мы поднимаемся все выше. Воздух становится прозрачнее, холоднее, пахнет хвоей и снегом.
— Остановимся здесь, — говорит Ахмед, сворачивая на небольшую площадку. — Дальше пешком.
Я выхожу из машины и замираю. Перед нами — долина, залитая утренним солнцем. Горы уходят в небо, вершины в снегу, облака цепляются за склоны. Где-то внизу блестит река, слышен шум водопада.
— Ничего себе, — шепчу я.
— Нравится?
— Это... это не передать словами.
— Пошли, — он берет меня за руку. — Там еще лучше.
Мы идем по тропинке. Медленно, потому что я все время останавливаюсь и смотрю по сторонам. Ахмед терпеливо ждет, улыбается.
— Ты как ребенок, — говорит он.
— Потому что я никогда такого не видела. Мы же в Москве жили, там гор нет.
— Теперь будут. Я тебя каждый год сюда возить буду.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Мы поднимаемся к водопаду. Он падает с высоты метров тридцать, разбиваясь о камни, создавая радугу в брызгах. Шум стоит оглушительный.
  
— Можно подойти? — кричу я.
— Можно, — кивает он. — Только осторожно, камни скользкие.