Чужие. Променявший на чужих детей (СИ)

— Боишься летать? — удивляюсь я. — Никогда не знала.
— Не боюсь, — отвечает он. — Просто... везу вас домой. Вдруг не понравится? Вдруг не примут? Вдруг ты снова захочешь убежать?
— Ахмед, — я накрываю его руку своей. — Я никуда не убегу. Если только ты сам не прогонишь.
— Никогда, — говорит он жестко. — Слышишь? Никогда.
Самолет идет на посадку. В иллюминаторе уже видны горы — снежные шапки, зеленые склоны, ущелья. У меня перехватывает дыхание. Я не видела их три года. И только сейчас понимаю, как скучала.
  
— Смотри, Аниса, — я показываю в окно. — Это горы. Наши горы.
— Ого, — дочь прижимается носом к стеклу. — Они большие. Выше домов?
— Выше, солнышко. Намного выше.
— А мы туда пойдем?
— Обязательно, — отвечает Ахмед. — Я вас свожу. Там такие места... красивее, чем в кино.
Аэропорт встречает нас теплым ветром и ярким солнцем. Я стою на трапе и вдыхаю этот воздух — горьковатый, пряный, пахнущий степью и свободой. Тот самый воздух, которым я дышала, когда была счастлива.
— Ну как? — тихо спрашивает Ахмед, подходя сзади.
— Дышу, — отвечаю я.
Он берет Анису на руки, и мы идем в здание аэропорта. В зале прилета нас встречают. Много людей. Я узнаю тетю Ахмеда, его двоюродных братьев, каких-то дальних родственников, чьи имена уже стерлись из памяти. И Зарему — она стоит впереди всех, прижимая руки к груди, и плачет.
— Аниса, — шепчет она, когда мы подходим. — Внученька моя...
Аниса смотрит на нее с любопытством, потом переводит взгляд на меня.
— Мама, это та бабушка, которая приходила? — спрашивает она шепотом.
— Да, солнышко. Это твоя бабушка Зарема. Папина мама.
Аниса тянется к ней. Зарема берет ее на руки, прижимает, целует в обе щеки и снова плачет.
— Какая же ты красивая, — приговаривает она. — Вылитая мама. И папа. И наш род. Ай, красавица!
Родственники обступают нас, здороваются, кто-то дарит Анисе цветы (она счастлива), кто-то сует мне в руки пакеты с угощением. Я чувствую себя немного потерянной в этом водовороте, но Ахмед держит меня за руку и не отпускает.
— Все хорошо, — шепчет он. — Я рядом.
Мы выходим из аэропорта. На парковке стоит целый кортеж — черные джипы, сверкающие на солнце. Ахмед сажает нас в один из них, и мы едем в город.
Грозный встречает нас белыми башнями, мечетью, сверкающей золотом, широкими проспектами. Аниса крутит головой, пытаясь все рассмотреть.
— Мама, а где горы? — спрашивает она. — В самолете были, а здесь нет.
— Они вокруг, — объясняю я. — Просто город в долине. А горы — вот они, смотри.
Я показываю вдаль, где за крышами домов виднеются синеватые вершины. Аниса смотрит завороженно.
— Красиво, — говорит она. — Как в сказке.
Мы подъезжаем к дому. Тому самому, где мы жили с Ахмедом. Двухэтажный дом с большим двором, увитым виноградом. Я смотрю на него, и сердце сжимается. Здесь все напоминает о прошлом. О счастье. О боли.
— Зайдем? — спрашивает Ахмед осторожно.
— Зайдем, — киваю я.
Внутри все почти не изменилось. Та же мебель, те же шторы, тот же запах — дома, уюта, детства Ахмеда. Зарема все подготовила — в комнате, где мы раньше спали, теперь детская кроватка, игрушки, книжки.
— Это моя комната? — Аниса вбегает и замирает. — Мама, смотри, тут зайчики на стенах!
— Твоя, — улыбается Зарема. — Я сама клеила обои. Нравится?
— Очень! А это что? — она показывает на большую коробку.
— Открой, — подсказывает Ахмед.
Аниса открывает. В коробке — куклы, конструктор, и сверху — огромный плюшевый барс. Белый, с голубыми глазами.
— Это барс, — объясняет Ахмед. — Символ наших гор. Хранитель. Он будет тебя охранять.
— Ух ты! — Аниса прижимает барса к себе. — Спасибо, папа!
Вечером мы сидим во дворе. Зарема накрыла огромный стол — плов, долма, овощи, зелень, лепешки. Пришли родственники, соседи, кто-то с детьми. Аниса уже вовсю играет с ними в догонялки, хохочет, падает в траву.
Я смотрю на это и чувствую, как внутри отпускает. То, чего я боялась — осуждения, косых взглядов, шепотков за спиной — не происходит. Люди здороваются со мной тепло, кто-то обнимает, кто-то говорит, как рады, что я вернулась.
— Они ничего не знают? — спрашиваю я Ахмеда тихо.
— Знают, — отвечает он. — Я все рассказал. Как только Аслан сел, я собрал родню и объяснил, как было. Сказал, что ты ни в чем не виновата. Что это я дурак, что не нашел способа защитить тебя иначе.
— И они поверили?
— Это моя родня, — пожимает плечами. — Они мне верят. И тебе рады. Потому что знают: ты мать моей дочери. А это главное.
К нам подходит Зарема, садится рядом.
— Сумая, дочка, — говорит она. — Я хочу тебе кое-что показать.
Мы идем в дом. Она ведет меня в свою комнату, открывает шкаф и достает сверток. Внутри — платье. Белое, расшитое золотом, с длинными рукавами и высоким воротом. Традиционное свадебное платье.
— Это мое, — говорит Зарема. — В нем я выходила замуж за отца Ахмеда. Я хранила его для невестки. И когда вы поженились в первый раз, я хотела тебе его отдать, но ты сказала, что хочешь современное платье. Я не настаивала. Но сейчас... может, наденешь? Во второй раз?
Я смотрю на платье. Золотое шитье переливается в свете лампы. Красивое. Настоящее.
— Зарема, — шепчу я. — Я даже не знаю, будет ли второй раз.
— Будет, — уверенно говорит она. — Я мать, я чувствую. Ахмед без тебя не жил эти три года. Он просто существовал. А теперь — ожил. Ты ему нужна. И вы нужны друг другу. Не тяните, дочка. Жизнь короткая.
Я обнимаю ее. Крепко, как родную мать.
— Спасибо, — шепчу я. — За все.
— Иди, — она гладит меня по голове. — Иди к нему. А платье пусть пока повисит. Дождется своего часа.
Я выхожу во двор. Уже темнеет, зажигаются фонари, где-то играет музыка. Ахмед сидит в беседке, смотрит на звезды. Я сажусь рядом.
— Устала? — спрашивает он.
— Нет. Просто... думаю.
— О чем?
— О том, что я три года боялась сюда возвращаться. А сейчас сижу и чувствую, что это — дом. Странно, да?
— Не странно, — он берет мою руку. — Это и есть дом. Твой. Наш. Анисин.
— Ахмед, — я смотрю на него. — А если у нас получится? По-настоящему?
— Получится, — отвечает он просто. — Потому что мы оба этого хотим. Потому что мы прошли через ад и остались живы. Потому что у нас есть Аниса. И потому что я тебя люблю. Очень.
— Я тебя тоже, — шепчу я. — Очень.
Он целует меня. Долго, нежно, так, что звезды начинают кружиться над головой. Где-то вдалеке смеется Аниса, пахнет зеленью и вечерней прохладой, и я понимаю: я вернулась. Домой.
— Пойдем, — говорит Ахмед, отрываясь от моих губ. — Надо дочку укладывать.
Мы идем во двор, где Аниса уже клюет носом в обнимку с барсом. Зарема сидит рядом, укрывает ее пледом.
— Спит, — шепчет она. — Умаялась, бедная.
Ахмед берет дочь на руки, несет в дом. Я иду следом. Мы укладываем ее в новую кроватку, поправляем одеяло, целуем в теплую щеку.
— Сладких снов, принцесса, — шепчет Ахмед.
Выходим в коридор. Он притягивает меня к себе.
— Твоя комната — там, — кивает на дверь в спальню. — Моя — рядом. Но я очень надеюсь, что ты не будешь против, если я останусь с тобой сегодня.
Я смотрю на него. В полумраке коридора его глаза кажутся черными, бездонными.
— Не буду против, — отвечаю я.
Мы заходим в спальню. Здесь все по-прежнему — та же кровать, тот же туалетный столик, даже мои духи остались на полке. Я подхожу, беру флакон, открываю. Запах — тот самый. Словно время остановилось.
— Я их не трогал, — тихо говорит Ахмед. — Не мог заставить себя выбросить.
Я оборачиваюсь. Он стоит у двери, и в его глазах — столько боли, столько надежды, что у меня сжимается сердце.
  
— Иди сюда, — зову я.
Он подходит. Я кладу руки ему на грудь, чувствуя, как сильно бьется его сердце.
— Три года, — шепчу я. — Три года я думала, что ненавижу тебя. А на самом деле...